Гранитное сердце (СИ) - Иванова Ксюша - Страница 25

Затаив дыхание, я ждала прикосновения больше, чем глотка воды, больше, чем воздуха! Да что там, в то мгновение за его прикосновение я, наверное, готова была жизнь отдать!

И когда его пальцы скользнули по моей скуле, легко прошлись по бровям, очертили овал лица, я перестала дышать, а сердце забилось так сильно в груди, что, казалось, Брендон просто не может не слышать этого стука!

И сразу же одном мое желание, которому повезло исполниться, сменилось другим — еще более неимоверным, невозможным, но вместе с тем и более желанным!

Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть он меня поцелует!

Ведь если поцелует, значит...

Но я даже додумать свою мысль до конца не успела!

36 глава. О чувствах и не только

Но конечно, конечно, он не поцеловал!

А я ждала и ждала, не дыша, не смея думать ни о чем другом! Мне казалось, я всю свою жизнь ждала именно этого мгновения, именно этого мужчину! И я была готова на всё — пусть я буду перемещаться между мирами, пусть буду сражаться с ликаями, с... да с кем угодно! Пусть буду терпеть голод, холод, боль... Только пусть вот этот мужчина хотя бы иногда будет со мной рядом!

И нет, я не тешила себя надеждой на то, что он мог бы стать моим. Потому что в моей Вселенной так не бывает... Да и вообще! Разве так бывает? Бывает ли вообще хоть когда-нибудь в жизни так, чтобы взаимно? Чтобы меня любили так же, как люблю я?

Мне хотелось никогда не открывать глаз, чтобы эти его нежданные прикосновения длились, как можно дольше! Но... Еще больше мне хотелось видеть его. Запечатлеть в памяти. Оставить с собой картинки, которые невозможно выбросить, сжечь или стереть. Чтобы потом, когда нам придется расстаться, иногда извлекать их оттуда и с горьким сожалением смотреть-смотреть-смотреть...

И я открыла глаза.

В полумраке комнаты в небольшом мирке опущенного балдахина кровать вдруг представилась мне отрезанным от всего мира укромным уголком, куда не проникают чужие завистливые глаза. И в этом уголке были только мы — я и он.

Мы встретились взглядами.

И я чувствовала! Да, это было невероятно, и я бы в такое в своей нормальной обычной жизни сама никогда бы не поверила. Но в тот момент я чувствовала, как какие-то неосязаемые нити тянутся от него ко мне и обратно. И мы связываемся ими, сплетаемся, соединяемся...

— Ну, не смотри ты так на меня! — Брендон вдруг дернул головой, словно разрывая этот наш невидимый глазу контакт. И голос его звучал так мучительно, словно я привязала его к себе, и ему приходилось буквально резать по живому, чтобы освободиться.

— Да как? Обычно я смотрю! — тут же возмутилась я, мгновенно теряя свой сентиментальный настрой.

К счастью, я всегда была оптимисткой и не имела привычки долго страдать по невозможному. Наоборот, пережив очередную неудачу, я встряхивалась, как мокрый пес, и шла вперед! Так была намерена поступать и здесь, и всегда!

— Необычно... В том-то и дело, что необычно, — пробормотал он, неожиданно смущаясь.

Ох, какой же был красивый Брендон в смущении! Взгляд его спустился вниз, на пол, а длиннющие ресницы легли веерами на загорелую кожу. Золотистый локон упал на лоб и свернулся там колечком... Я рассмеялась.

— Почему ты смеешься? — улыбнулся вслед за мной и он.

— Потому что, клянусь, я навсегда тебя запомню таким, какой ты сейчас! Где бы я ни была, что бы со мной ни случилось! И где бы ни был ты... Я тебя запомню таким!

— Это похоже на... клятву верности, — усмехнулся он.

Фразу о том, что уж я-то готова хоть сейчас эту клятву ему принести, я старательно проглотила, не дав ей произнестись, но он неожиданно продолжил:

— Тогда и я тоже обещаю тебе, что запомню тебя, Луиза Шортс такой, какая ты сейчас. Навсегда. И буду помнить в болезни и в здравии до самого того момента, пока смерть не придет за мной и не заберет в свое царство... Но и там... И там буду помнить.

Вся моя напускная бравада исчезла от его слов! Она была сметена ими, смыта и стерта! К глазам подступили слезы, а сердце сжалось от огромного чувства к нему, которое мучало и терзало, но одновременно заставляло ЖИТЬ и радоваться каждой минуте этой жизни!

И я уже открыла рот, чтобы всё это ему сказать! Ну, не могла я держать в себе такую бурю чувств! Но...

К моему огромному счастью в это мгновение дверь в комнату приоткрылась, и туда протиснулись двое орков, несущие широкую железную емкость, похожую на корыто.

А к счастью потому, что я была ровно в шаге, в секунде, если по времени, от того, чтобы принять его замысловатое обещание за признание в любви! Но... Он всего-то повторил за мной мою глупую клятву, чтобы не обидеть. Верно?

— Господин Брендон, — шепотом позвала его та самая Лава, которая так настойчиво недавно предлагала свои услуги. — Ванна готова.

— Да, я иду, — отозвался он, поднимаясь.

— А госпожа... — запнулась Лава, пытаясь посмотреть на меня в открывшийся проем, когда Брендон приподнял балдахин, чтобы выйти. — Госпожа что же... Будет здесь, пока вы будете мыться?

Нет, ну, вы посмотрите! Ей, получается, можно присутствовать, а мне, получается, нельзя? Ну, держись, Лава!

— А что тебя смущает, Лава? — я решительно села в постели, отбрасывая прочь тяжелую шкуру. — Или в этом доме только тебе можно смотреть на голых мужчин?

— О, Боже! Началось! — со смехом пробормотал Брендон.

— Госпожа! — служанка неожиданно рухнула на колени. — Только не отсылайте в кузни! Или на тренировочное поле! Умоляю! После прошлого раза у меня неделю кровоточили мозоли, а ноги гудели так, что я промучилась две ночи без сна!

Обменявшись с Брендоном удивленными взглядами, я встала на ноги.

Голова тут же закружилась, но, схватившись за резной столбик, поддерживающий балдахин, я удержалась на ногах.

Ну, что же? Пора бы познакомиться с моими домочадцами поближе? А заодно и о себе немного разузнать. Ну, и, раз уж я, похоже, и раньше отличалаясь определенными странностями, не будем отступать от проложенного в прежние времена курса и сделаем так, чтобы меня запомнили навсегда!

И для начала...

Царственным жестом я указала служанке на дверь:

— Иди, Лава, пока отсюда! Я сама буду его лечить!

37 глава. Вдвоем

— Разве девушке пристало находиться в одной комнате с мужчиной? — спросил Брендон, как только за Лавой и двумя орками, принесшими воду и корыто для купания, закрылась дверь.

— Ну, ты только что чуть не разрешил находиться с тобой в одной комнате Лаве. Она разве не девушка? — возразила я.

— Девушка. Но она служанка! — искренне удивился вопросу Брендон.

— А разве у служанок нет глаз, чтобы на тебя смотреть? — дождавшись, когда голова перестанет кружиться, я хотела было выйти, отодвинув балдахин, но вспомнила, что практически раздета.

Засмущавшись своей неосторожности, когда при орках и Лаве вскочила в таком виде с постели, спряталась за полупрозрачным балдахином, оглядывая пространство вокруг на предмет наличия своей, или хоть какой-нибудь одежды.

Посмотрела в сторону Брендона.

Он раздевался. Сидя на невысоком, с короткой, не достающей и до середины спины спинкой, стягивал сапоги.

Даже через ткань мне были заметны напряжение и осторожность, с которыми он это делает.

— Брендон, — жалобно позвала я.

Он дернулся на стуле, испуганно вскинув голову:

— Луиза? Тебе плохо?

— А у меня, кажется, одежды нет...

— Тогда мы с тобой будем на равных, — засмеялся он. — Выходи. Я уже всё видел.

То есть меня, получается, раздевал он?

О нет, я не была ханжой! И в моем мире, наверное, спрятаться от этой стороны жизни было невозможно даже ребенку, потому что буквально изо всех щелей сквозило сексуальностью — в интернете, по телевизору, в популярных книгах. Мы, наверное, привыкли мыслить всегда немного "об этом". И я не то, чтобы стеснялась его. Но...

Интересно, что он думал, когда раздевал меня. Я казалась ему красивой? И почему он не приказал сделать это служанке? Разве это прилично выглядело со стороны, что он принес меня сюда и раздевал?