Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд - Страница 28

Начальство, в частности подполковник Макаров, продолжало пичкать нас фразеологией: мы, дескать, являемся органами государственной безопасности, стоим на страже завоеваний социалистической революции и поэтому должны быть твердыми с врагами Советской власти и т. д. Он лишь требовал еще большего усиления бдительности, ссылаясь на письма переселенцев, которые-де являются неопровержимым доказательством их враждебности социализму и советской власти, он доказывал на этом примере, что эти люди не заслуживают ни жалости, ни снисхождения, а уж о каком-либо доверии к ним и говорить не приходится, ибо все они, как один, изменники родины.

Кстати, все свои черные дела чекисты старались доводить до логического конца, порой до абсурда. Прекрасно зная о ненависти к ним со стороны несчастных своих жертв, они не только сами "отыгрывались" на них как хотели, а это было им под силу, ибо власть целиком и полностью находилась в их кровавых руках. Они еще обрабатывали местное население, и ему стараясь привить чувство ненависти, недоверия, подозрительности к спецпереселенцам, вдалбливая в замороченные головы обывателей все те же тезисы о их враждебности партии и советскому государству. Нельзя сказать, что это им не удавалось. Если уж мы, искушенные в делах МГБ службисты, поддавались этой разнузданной пропаганде, то чего же требовать от бедных работяг или колхозников, которым ничего не оставалось, кроме как принимать на веру любое "правдивое слово" родной коммунистической партии, от имени которой и обращались к населению чекисты.

Сейчас, спустя много лет прокручивая ленту прошлого, я часто задумываюсь над своей деятельностью на посту тайного цензора. Вывод неизменно один: советские "черные кабинеты" выполняли преступную миссию, возложенную на них преступной партией.

Единственным утешением невинно сосланных и затравленных страхом людей были письма от родных и близких. Мне известно, что при получении письма "из дому" они радовались, как малые дети, плясали, читали и перечитывали захватанные листки в кругу соседей. На час-другой людям удавалось забыть о своем горе. Конечно же, с ответом они не задерживались. Но так как в ответе чаще всего содержались "недозволенные" сведения, мы, цензоры, задерживали эти послания. И связь ссыльного с родиной надолго обрывалась, ибо, не получив ответа, далекий родич ждал и ждал его, и лишь спустя долгое время вновь брался за перо. В общем, всем нам известно, как бывает в подобных случаях.

Все письма спецпереселенцев, задержанные цензорами украинской группы, шли к моему заместителю Филиппу Чалому. Его задача заключалась в том, чтобы по возможности точнее перевести на русский язык содержавшиеся в тех письмах так называемые антисоветские высказывания. Переведенный текст писался на специальном бланке с грифом "Совершенно секретно". У нас в "ПК" эти бланки назывались "меморандумами". За красивым, звучным иностранным словечком скрывалась уродливая суть названных "документов": они на самом деле являлись ничем иным, как доносам и тайной цензуры на людей, чьи письма она перлюстрировала. На основании этих доносов, посылаемых в оперативные отделы читинского МГБ, людей "разрабатывали оперативно", иными словам и говоря, — репрессировали. Вот тут-то переселенцы и убеждались воочию, что в чекистском аду, в который они попали, имеется еще несколько кругов — пострашнее того, в котором они до сих пор принимали муку смертную. Перед ними широко и гостеприимно распахивались ворота следующего круга — исправительно-трудовых лагерей ГУЛага. Там многие из них и находили себе могилу.

Излишне, наверное, говорить, сколько таких "меморандумов" было состряпано тайными цензорами по всей стране, сколько, благодаря им, было искалечено человеческих судеб.

Что же представлял собой наш "меморандум"?

То был обыкновенный печатный бланк с не совсем обыкновенным содержанием. Его графки недвусмысленно требовали от цензора указывать именно те данные, которые только и были нужны оперативникам, чтобы схватить и скрутить в бараний рог очередного "врага народа". Разумеется, прежде всего необходимо было указать фамилию адрес отправителя, а также все данные о получателе письма. После изложения так называемого "антисоветского содержания" письма указывался номер цензора, задержавшего данный "документ", а также номер переводчика, переложившего его на русский язык. Фамилии двух последних сохранялись в тайне даже от оперативных работников областного управления МГБ. Вот бланк "меморандума":

Примерный образец заполненного меморандума

Если, например, письмо было задержано одним из цензоров украинской группы, то после составления на него "меморандума" мы, вместе с начальником отделения Новицким, принимали по нему решение. Прежде всего нам следовало решить, какой ход дать этому "документу". В данном вопросе существовало два закодированных варианта. Вариант "А": письмо возвращалось на почтамт для отправки его по адресу. И вариант "К": письмо конфисковывалось. Относительно задержанного письма, в зависимости от его содержания, следовало принять уже более конкретное решение. Например: завести на отправителя "наблюдательное дело", сообщить о нем в пятый или во второй отдел управления МГБ. Объясняю: пятый отдел считался внутренним, а второй — международным. С некоторых писем нам рекомендовалось снимать фотокопии. Наконец, в особо важных случаях о выловленных высказываниях полагалось информировать само управление МГБ, с каковой целью туда направлялось так называемое спецсообщение. Принятое по каждому в отдельности "документу" решение начальника отделения не считалось еще окончательным. Необходима была также подпись начальника отдела, с нею спецсообщение принимало уже окончательный вид, и принятое решение вступал о в силу.

Если на человека зародилось "наблюдательное дело", то все его письма, а также следующие в его адрес тщательно проверялись. По сути дела, судьба этого индивидуума была уже предрешена. Основания для обвинения и осуждения такого человека у органов всегда находились, что же касается "самого справедливого в мире советского народного суда", то можно было не сомневаться, что он, как попугай, лишь прочитает заранее вынесенный в МГБ приговор.

Выше я упоминал о кодированных названиях "А" (отправить по адресу) и "К" (конфисковать). Хочу добавить к сказанному, что в органах вообще обожают кодированные названия. Например, военная цензура — это в/ц, отделение тайной цензуры — "ПК", наблюдательные дела — н.д., международное отделение письменной проверки — м/ж, меморандум — м/м, совершенно секретно — с/с и т. д.