Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд - Страница 32

Все международные Письма не только вскрывались, регистрировались, тщательно проверялись, но также подвергались химической обработке. Считалось, что здесь наиболее вероятно прохождение всякого рода тайнописи и шифровок. Их химическую обработку проводили инженер-химик Валентина Николаевна Гладких, фотограф Лева Солодухин и оперуполномоченный лейтенант Макиенко. Для международных писем не существовало принципа выборочного контроля — вскрывалось и проверялось все, что должно было уйти за границу, а также все, что поступало из-за границы в Читинскую область.

Я уже говорил, что языки никогда не служили преградой в проверке писем. В международном отделе также имелся список цензоров, владеющих иностранными языками и языками народов СССР, с указанием их места работы и фамилии, имени, отчества начальника отдела "В", в адрес которого эти письма, вместе с сопроводиловкой, следовало направлять. Вообще, ничто не могло, не должно было помешать вскрытию и проверке писем. Даже сургучная печать. Однажды я видел такое письмо в руках у Пуликова. Судя по всему, с сургучными печатями ему еще не приходилось иметь дело. Он сказал, что срочно отправляется в областное управление МГБ, чтобы заказать в тамошних мастерских такую печать. Попутно хочу заметить, что моя именная сургучная печать тоже была заказана Пуликовым и изготовлена в тех же мастерских МГБ. Но я не уверен, знал ли он сам, где расположены те мастерские. В одном лишь я убедился: там работали опытнейшие мастера. Про них даже легенды сочиняли — если, мол, потребуется для МГБ подковать блоху, то и с такой работой они справятся. Ясно, что изготовить по образцу сургучную печать для этих умельцев было плевое дело.

Мне приходилось проверять письма международного отделения. Обычно их было немного.

Но я считался переводчиком в этом отделении, и иногда делал для него переводы с польского или немецкого текста. Нередко, по просьбе начальника отделения, я также принимал участие в составлении его спецдонесений в управление МГБ.

Все без исключения лица, ведшие переписку с заграницей, были взяты на учет в международном отделении. На каждого заводилось наблюдательное дело тотчас же по получении первого заграничного письма. С тех пор каждый из них становился объектом наблюдения. В наблюдательном деле содержались также все анкетные данные автора и получателя писем. Эти сведения добывались агентами секретных служб второго, международного отдела. Отдельно заводились наблюдательные дела на тех, кто вел переписку с так называемыми "странами народной демократии", отдельно — на лиц, поддерживающих связь с капиталистическими странами. Конечно, не все письма конфисковывались, но прохождение каждого письма с указанием даты, новых связей, степени родства и некоторых других сведений обязательно отмечалось в тех сверхсекретных досье.

Существовал обширный перечень требований к корреспонденции, пересылаемой гражданами СССР своим заграничным родственникам или друзьям. В одной из бесчисленных секретных инструкций было прямо указано на то, что письма, идущие за рубеж, не должны содержать сведений, прямо или косвенно подрывающих авторитет СССР в глазах граждан иностранных государств, что нельзя пропускать сообщения, которые могли бы быть использованы врагами во вред нашей стране. И наоборот: из-за границы запрещалось допускать проникновение чужих, нежелательных взглядов. Можно себе представить, насколько привольно, широко, как говорится, в меру своей испорченности, каждый цензор мог толковать подобные указания!

Но несмотря на то, что инструкции жесточайшим образом регламентировали международную переписку, в них невозможно было предусмотреть все случаи жизни. Цензору вменялось поэтому в обязанность прежде всего давать политическую оценку каждого письма, а при малейшем сомнении дело следовало решать в пользу конфискации письма. Вот почему изымались не только послания с так называемым "антисоветским содержанием", не только весточки, где авторы, пусть осторожно, но все-таки пытались рассказать правду о своей жизни, но и совершенно невинные письма сугубо частного, личного содержания. Советский гражданин, напри-мер, просил своего заграничного корреспондента прислать ему икону. Разве можно было поощрять поступление в атеистическую страну предметов религиозного культа? Конечно же, такое письмо конфисковывалось. Другой просил американского или канадского родственника помочь ему материально. Разве это не свидетельство низкого уровня жизни, бедности в стране победившего социализма? такое письмо, естественно, изымалось. Не пропускались даже письма с фотографиями. Почему? Так ведь на фотографиях были запечатлены советские люди, а по их внешнему облику — по одежде, по выражению лиц совсем нетрудно было догадаться, как им живется в Советском Союзе. Хорошо помню: любая фотография, на которой были запечатлены граждане с грустными физиономиями, рабочие в старой спецодежде, в фуфайках, подлежала конфискации.

Одновременно цензоры обязаны были следить за тем, чтобы в страну не просачивались сведения о жизни рабочих и служащих за рубежом. Незачем советским людям знать, что там делается, за кордоном, и, не приведи Господь, начать еще сравнивать свое существование с тамошним. А, значит, цензоры вели непримиримую борьбу с любым восхвалением западного образа жизни, опять же испытанным методом конфискации "вражеской пропаганды". Независимо от содержания, конфисковывались все письма за границу, написанные репрессированными, ссыльными, заключенными, спецпереселенцами. Согласно инструкции все указанные категории лиц были лишены права на переписку с заграницей, хотя им-то самим об этом, понятно, не сообщали.

Нет сомнения в том, что многие из тех, кто вел переписку с заграницей, догадывались о существовании суровой цензуры. Вот почему, описывая свое житье-бытье, они стремились проявить максимум находчивости, изобретательности, изворотливости. Цензору вроде бы и придраться к их письмам невозможно было: жилось им прекрасно, буквально всем были довольны, до небес превозносили советскую власть, давшую им счастье свободного труда… И он обязан был угадать тайные замыслы авторов этих писем. И действительно, в самом конце письмеца — ложкой дегтя — содержалась скромная-прескромная просьба: прислать на память посылочку. Ах так, посылочку? Конфисковать! Чтоб знали впредь, что не к лицу советскому человеку: клянчить подачки у граждан, проживающих в охваченных гниением капиталистических странах.

Многие граждане СССР трепетали перед лицом произвола властей, поэтому вести личную переписку с заграничными родственниками опасались. Они прибегали к услугам посредников, третьих лиц, чаще всего пожилых людей, пенсионеров, которым уже нечего было терять. Переписка с Израилем, к примеру, в те годы была попросту невозможна. Письма с адресом вновь созданного еврейского государства изымались, а сведения об их авторах отправлялись во второй, международный отдел областного управления МГБ.

Так вот, чтобы обойти цензуру, обвести ее вокруг пальца, советские евреи прибегали к помощи посредников, проживавших в Польше. Один такой случай мне хорошо запомнился. Мой знакомый Иосиф Росбергер уехал из СССР в Польшу и поддерживал переписку со своим соседом и другом детства. Но, прожив в Польше несколько месяцев, Росбергер выехал в Израиль. Он во что бы то ни стало желал продолжать переписку с другом, состоявшим в рядах КПСС и успешно продвигавшимся по служебной лестнице. Хитрый Рос-бергер, перед выездом из Польши в Израиль, оставил брату, проживавшему в Польше, определенное число конвертов с написанными на них его, Росбергера, рукой адресами: друга в Советском Союзе и своего, обратного, уже на имя брата. Брат получал из Израиля письма, вынимал из них листки, адресованные далекому советскому другу, вкладывал их в надписанные конверты и опускал в почтовый ящик. Таким вот путем переписка между двумя друзьями продолжалась больше года, причем советский друг нового израильтянина даже не подозревал, что получает весточки от человека, примкнувшего к злейшим врагам социализма и советского государства — сионистам.