Кому много дано. Книга 4 (СИ) - Каляева Яна - Страница 41

— Глафира Афанасьевна, что с вами? Можете встать? Скажите, что здесь произошло? Ай-я, вы вообще слышите меня, Глафира Афанасьевна?

Никакого ответа, тело женщины как резиновое — она не сопротивляется, но и не реагирует.

Что они все-таки видят на экране? Может, если это понять, станет ясно, как их вытаскивать? Но я не могу различить ничего, кроме невнятного мельтешения. Разве что… Выбираю наугад одного из мужиков — кажется, он работает на складе — смотрю изнутри и потом на телевизор — но уже его глазами.

Картинка на экране враз становится четкой и очень яркой. Это кино, красивое и качественно сделанное, причем со звуком, которого только что не было слышно.

Я вижу красивый ухоженный сад. В беседке стол, накрытый клетчатой скатертью, на нем — фарфоровый чайный сервиз. Чай разливает женщина средних лет, она, как говорится, в теле, у нее славная улыбка и теплый взгляд. В отдалении на веревке сушится белье — подростковое худи, девчачье платьице, детские шортики и младенческие ползунки.

— А помнишь, Сергуня, когда близнецы только родились, у нас соседка была, фигуристая такая? — понимаю, что женщина обращается ко мне… то есть к мужчине, которому все это показывают, но сейчас я смотрю его глазами. — Как ее звали-то? Машенька, Варенька?

— Лариса, — машинально поправляет мужчина.

— Надо же, до сих пор не забыл! — женщина смеется и игриво хлопает мужчину по руке. — А помнишь, как эта фря приходила сюда в коротком платьице и розы мои рассматривала, наклонившись вот эдак и спинку прогнув? А тогда еще у близнецов зубки резались, я не спала по неделям. Злая была, как сто чертей, вот и срывалась на тебе! А Лариса эта и так к тебе поворачивалась, и эдак, и щебетала все «Ах, Сергей, ты такой растакой…» Я думаю иногда, а как бы все сложилось, если бы ты дал слабину и клюнул на эту бабенку?

— О чем ты говоришь, ласточка моя? Ведь ничего подобного не было.

— Знаю, что не было! А то бы мы сейчас чай не пили… Но ведь могло быть, да, Сергуня?.. Ты же на эту фифу заглядывался — не железный, чай. А ведь мы прошли по краю пропасти. Если б у тебя с этой стервой что-то было, ты пустил бы под откос всю нашу жизнь. Я бы измену терпеть не стала, выставила бы тебя вон. Близнецы, как подросли бы, при встрече плюнули бы тебе в лицо — а младшие и вовсе не появились бы на свет! Не стал бы ты уважаемым человеком в родном городе, где все тебя знают и ценят… Кстати, я сегодня возле булочной мэра встретила, он тебе привет передавал. А уйди ты тогда из семьи, что было бы? Пришлось бы тебе осесть на весь остаток жизни в какой-нибудь глухомани, в убогой казенной конторе на должности принеси-подай, ютиться в общежитии и в одиночестве дожидаться старости.

— Вечно ты всякие глупости придумываешь, ласточка, сама себе душу травишь! Не нужен мне никто, кроме тебя. Ну давай, иди ко мне, пока младшие спят… А то и близнецы через час уже из школы вернутся.

Я — настоящий я, Егор — коротко мотаю головой и отключаюсь. Передо мной снова холл общаги и разумные, бездумно уставившиеся в выключенный телевизор. Я смотрю внутрь той самой Глафире Афанасьевне, до которой пыталась достучаться Гланя — кажется, это сотрудница нашей прачечной.

Глафира видит на экране светлую и просторную университетскую аудиторию. Доска-проектор вся исписана сложными формулами. Студенты выходят после лекции оживленно переговариваясь, их голоса постепенно затихают за высокими двойными дверями. Остается только одна молодая девушка — стройная, с ярким прекрасно очерченным лицом, в юбке, совершенно не скрывающей невозможно длинные ноги.

— Госпожа профессор, могу я спросить, почему вы поставили мне такой низкий балл на промежуточном экзамене? — в голосе девушки сквозит некоторая дерзость. — У моих товарищей за те же решенные задачи вышел средний балл…

— Да, Лада, я действительно занизила тебе оценку, — без тени смущения отвечает Глафира Афанасьевна. — Ты, верно, думаешь, что старая грымза завидует твоей молодости и красоте? Нет, я не подслушивала — просто сама в твои годы думала бы так же. Но твой балл я занизила не поэтому. Причина в том, что я знаю, Лада — ты способна на большее. У тебя светлая голова, тебе прямая дорогу в аспирантуру — а ты столько времени и сил тратишь на гулянки!

Девушка недовольно кривит кукольное личико.

— Глафира Афанасьевна, я же стараюсь! Но поймите, жизнь красивой девушки не должна сводиться к одной учебе! Надо как-то… устраиваться.

— Я так же думала в твои годы, Ладочка. Побеждала в губернских состязаниях по математике, поступила в университет без экзаменов, мне прочили большое будущее… Но я была весьма хороша собой, мужчины выворачивали шеи, когда я шла по улице, и подруги наперебой твердили, что девице с моей внешностью надо брать от жизни все. Хорошо, что я вовремя одумалась, восстановилась в университете и взялась за научную карьеру. А если бы я поддалась соблазнам и свернула на кривую дорожку? Да, в молодости у меня была бы красивая жизнь вместо пыльных учебников, но надолго ли? Мужчины, клянущиеся в беззаветной любви, неизменно возвращались бы к женам, а когда я разменяла бы четвертый десяток, никакие ухищрения не помогли бы — пылкие поклонники обратили бы взоры на более свежее мясо. Что бы мне осталось делать? Пришлось бы коротать остаток жизни где-нибудь в зачуханном учреждении, уборщицей или прачкой…

Вздыхаю и отключаюсь. Похоже, сотрудники колонии в своем воображении живут свою лучшую жизнь — ту, в которой они не наломали дров. Как вывести их из транса, как вернуть из сладкой мечты в паскудную реальность Тарской колонии, охваченной апокалипсисом?

Маловато информации… Я выбираю крепкого мужика с короткой стрижкой — ротмистра, начальника смены охраны — и смотрю на экран его глазами.

Ротмистр видит просторную комнату, обшитую светлыми деревянными панелями, с простой, но элегантной мебелью. По центру богато накрытый стол — соленые и свежие овощи, множество видов икры и рыбы, и главное блюдо — запеченный целиком поросенок. За столом, кроме ротмистра, всего один человек — бритый наголо крепкий мужчина в мягком халате, довольный и раскрасневшийся, как бывает только после хорошей бани.

— Ну, за нас, Леха, — мужчина расплывается в улыбке и поднимает рюмку с ледяной водкой. — Сколько мы вместе прослужили, четверть века? Начинали зелеными ефрейторами, а сейчас смотри как поднялись! И ни разу я в тебе, Леха, не усомнился, всегда знал, что ты мне спину прикроешь. Хотя… был один момент. Помнишь ту аварию, семь лет назад? Когда племянник думного дьяка двоих детишек на переходе сбил?

— Такое, поди, забудешь! Но за тебя горой стоял, так дело закрыл, что комар носа не подточит.

— Все так, Леха… И все ж-таки стремался я тогда, что ты взбрыкнешь. Думаешь, меня не тошнило того мажора отмазывать? Я его анализ крови как вспомню, так вздрогну, как он до тачки своей дошел, с таким-то коктейлем… Но ведь детишек было все равно уже не вернуть, а мне отношения с начальством край как нельзя было портить, чувствительный был момент в карьере… И я тогда грешным делом боялся, что ты не выдержишь, взыграет ретивое… Начнешь глупости делать — например, экспертизу в губернское управление отправишь, ту, первую, которую мы тихонько аннулировали…

— Я бы тебя не подставил так никогда.

— Верю, Леха! Потому что пойди ты тогда на принцип, ну сам подумай, к чему бы это привело? Какое бы тебя ждало будущее? Вылетел бы из жандармерии с волчьим билетом. Звание, допустим, сохранил бы, но путь в штаб-офицеры был бы навсегда закрыт. Пришлось бы тянуть лямку в глуши, в заштатной части какой-нибудь, взводом придурков некондиционных командовать. А то и вовсе в Конвойное управление перевели бы, уголовничков по этапу вести. Провел бы остаток жизни в сожалениях об упущенных возможностях. Хорошо, что мы тогда на тоненькую прошли!

Вздыхаю и отключаюсь. Хотелось бы, чтоб мир был справедлив и правильные поступки всегда вели к счастью и процветанию. Но жизнь такова и никакова больше. Бесит нечеловечески!