Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 14

— А если экстерном? — спросил я. — Сдать экзамены досрочно, без посещения полного курса?

Она слегка нахмурилась.

— Экстернат… Это не ко мне. Это может решить только начальник курсов, Иван Карлович. Но я не слышала, чтобы к нам приходили с таким вопросом.

— Он сейчас на месте?

— Должен быть. Его кабинет дальше по коридору, последняя дверь налево. Только постучите и подождите, он не любит, когда входят без разрешения.

— Благодарю вас.

Я прошел по коридору. За стеной все так же гудел монотонный голос лектора — кажется, читали анатомию. Дверь налево была темной, без табличек. Я постучал.

Тишина. Потом — тяжелый скрип стула.

— Да.

Я вошел.

Кабинет был чуть больше канцелярии, но такой же обветшалый. Письменный стол, заваленный бумагами, на стене — анатомический плакат и пожелтевшая фотография какого-то больничного корпуса в рамке. На полке — несколько толстых книг.

За столом сидел человек лет шестидесяти, может, чуть старше. Крупная голова, коротко стриженные седые волосы, лицо тяжелое, с глубокими складками от носа к углам рта. Бакенбарды — тоже седые, аккуратно подстриженные. Глаза темные, цепкие, под кустистыми бровями. На нем был старый, но чистый сюртук с потертыми обшлагами. На столе перед ним лежала открытая папка, и он держал ее левой рукой. А правая…

Указательный и средний пальцы были укорочены — ампутированы по вторую фалангу. Безымянный скрючен и неподвижен. Мизинец отсутствовал целиком. Целым остался только большой палец, да и тот с грубым рубцом поперек ногтевой фаланги.

Наверное, попал под механизм. Или огнестрельное — осколочное. Хирург с такой рукой оперировать не мог. Да и терапевту она мешала бы — пальпация, перкуссия, все тонкие манипуляции. Вот и ушел на курсы. Преподавать — можно, а работать руками — уже нет.

— Иван Карлович? — спросил я.

— Коновалов Иван Карлович. Что вам угодно?

Голос — без приветливости. Ну совсем без нее.

— Вадим Александрович Дмитриев. Я хотел бы поступить на фельдшерские курсы.

— Так идите в канцелярию, подавайте прошение.

— Я был в канцелярии. Мне сказали обратиться к вам, потому что я хотел бы пройти курс экстерном. Сдать экзамены досрочно.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который пришел в аптеку за эликсиром вечной молодости.

— Экстерном, — повторил он.

— Да.

— Бывают такие, — сказал он тяжело. — Любители экстернов. Всезнайки. Думают, фельдшер — это ерунда, любой справится. Подержал градусник, намазал йодом — готово. А потом на практике не могут вену найти, не знают, чем отличается тиф от малярии, и путают дигиталис с дигиталином. И губят людей. — Он откинулся на спинке стула. — Чтобы стать фельдшером, молодой человек, надо уметь хоть что-то. А вы кто по образованию?

— Окончил гимназию.

— Гимназию, — он произнес это так, будто я сказал «три класса церковно-приходской школы». — И на каком основании вы полагаете, что готовы к экстернату?

— Я готов ответить на любые вопросы. Прямо сейчас. Проверьте меня.

Он помолчал.

— Любые вопросы, — повторил он с мрачной усмешкой. Наверное, так принимают вызов на дуэль. — О как. Забавно. Ну хорошо, садитесь.

Я сел на стул напротив стола.

Коновалов помолчал ещё, побарабанил здоровой рукой по краю папки, потом сказал:

— Анатомию спрашивать не буду, ее может выучить кто угодно. Зубрилы хорошо отвечают на экзамене, но плохо лечат. Меня интересует практика. Поэтому первый вопрос. К вам доставили рабочего с фабрики. Жалобы на резкую боль в правой подвздошной области, началась ночью, с тошноты и рвоты. Температура тридцать восемь и пять. При пальпации — напряжение брюшной стенки справа, болезненность в точке между пупком и правой верхней остью подвздошной кости. Ваши действия?

— Симптомы указывают на острый аппендицит, — сказал я. — Необходимо немедленно вызвать хирурга для решения вопроса об операции. До его прибытия — голод, холод на живот, никаких слабительных и клизм. Морфин для обезболивания — только по решению хирурга, чтобы не смазать клиническую картину. Если хирурга нет и больной ухудшается — лёд, покой, ожидание. Фельдшер не оперирует, но обязан распознать и не навредить.

Коновалов ничего не сказал. Лицо не изменилось, хотя такого он явно не ожидал. Умеет человек себя контролировать.

— Второй вопрос. Женщина тридцати лет, кормящая мать. Правая молочная железа увеличена, кожа над ней покрасневшая, горячая на ощупь. Температура тридцать девять. Кормить отказывается из-за боли. Что это и что будете делать?

— Мастит, вероятнее всего гнойный, учитывая температуру и местные признаки воспаления. Необходимо прекратить кормление этой грудью, сцеживать молоко для предотвращения застоя. Местно — согревающие компрессы, ихтиоловая мазь. Если есть флюктуация, то есть при пальпации ощущается жидкость под кожей, — нужен хирург для вскрытия абсцесса. Внутрь — салицилат натрия как жаропонижающее, обильное питье.

А вот теперь на лице Коновалова все-таки появилось едва заметное удивление.

Что, не предвидел такого развития событий, весело подумал я.

— Следующий. Ребёнок пяти лет, третий день высокая температура, до сорока. На слизистой рта — белесоватые пятна. Вчера появилась сыпь: за ушами, потом на лице, сегодня переходит на туловище. Пятнисто-папулёзная, сливающаяся. Кашель, насморк, конъюнктивит. Что скажете?

— Корь. Пятна Бельского-Филатова-Коплика на слизистой рта — патогномоничный признак. Нисходящий характер сыпи подтверждает диагноз. Лечение симптоматическое: постельный режим, затемнение комнаты при светобоязни, обильное питье, промывание глаз борным раствором. Следить за лёгкими — главная опасность коревая пневмония. Изолировать больного. Обязательное извещение санитарного врача.

Коновалов молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Четвертый. Привезли мужчину без сознания с улицы. Запах алкоголя. Зрачки разного размера, на затылке — рана с кровоподтёком. Как отличите опьянение от черепной травмы?

— Анизокория — зрачки разного размера — при простом опьянении не встречается. Это признак повреждения мозга — сдавление, кровоизлияние. Запах алкоголя не исключает травму, а часто ей сопутствует: пьяные падают и получают удары. Нужно проверить рефлексы — коленный, ахиллов. При тяжелом опьянении они снижены обычно равномерно, при травме черепа — возможна асимметрия. Проверить ригидность затылочных мышц — есть ли менингеальные знаки. И обязательно осмотреть рану: вдавленный перелом может убить, если не распознать вовремя. Такой больной — к хирургу, а не в камеру для протрезвления.

В кабинете стало совсем тихо. За стеной лектор закончил читать, и оттуда доносился шум — видимо, слушатели расходились на перерыв.

Коновалов смотрел на меня долго. Тёмные глаза под кустистыми бровями будто стали еще темнее.

— Вы где всё это взяли? — спросил он наконец.

— Читал. Много читал. Практика в земской больнице, недолго.

Ой, зря сказал про практику. Спросит подробнее — могу запутаться. Не в медицине, а как на нее попал и что делал.

Коновалов качнул головой.

— Читал, — повторил он. — Бельского-Филатова-Коплика. Ригидность затылочных мышц. Это не из гимназического учебника, молодой человек. Это не из популярных книжек.

Он прищурился.

— Вы кто? Точно не врач?

— Нет.

— Не с медицинского факультета ушли? Хотя и там на половину того, что я прашивал, не ответят. Нынешнюю молодежь интересуют только гулянки, а не учеба.

— Нет. На медицинском факультете не учился.

— Не сбежали откуда-нибудь?

— Нет, — сказал я. — Ничего такого.

Он разглядывал меня ещё несколько секунд.

— У вас, похоже, необычная судьба, Дмитриев. Раз вот так пришли, с улицы, и хотите в фельдшеры. С вашими знаниями. — Он побарабанил здоровыми пальцами по столу. — Обычно так бывает, когда человек где-то работал по медицинской части, набрался, а потом… обстоятельства не сложились. И вот — начинает заново. Через фельдшерские курсы.