Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 16

Я замедлился у витрины скобяной лавки. Сделал вид, что разглядываю дверные петли и замки. Простоял с полминуты.

Серое пальто тоже остановилось. На другой стороне улицы. Тот же приём — разглядывание витрины. Только теперь это была аптека.

Потрясающе. Средь бела дня, на людной улице — слежка. Даже не слишком умелая. Или, наоборот, — умелая ровно настолько, чтобы я её заметил. Чтобы понял: за тобой следят. Чтобы понервничал. Поди разбери.

Я двинулся дальше. Свернул на Суворовский.

Кто это? Человек Кудряша? Или я себя накручиваю. Может, это обычный прохожий, которому просто по пути. Совпадение маршрута. Бывает же такое!

Я оглянулся ещё раз, уже у поворота к своему дому.

Тип в сером пальто все так же шел за мной, разве что отдалился на большее расстояние.

Нет. Не похоже на совпадение.

Я вошёл во двор, думая — неужели он пойдет за мной и сюда? У дверей оглянулся. Сюда человек не пошел. Ну хоть так.

Я поднялся на четвёртый этаж. Дверь десятой квартиры была приоткрыта. Из неё тянуло таким густым запахом карболки, что глаза заслезились ещё на лестнице.

Я заглянул внутрь. Тимофей стоял на стремянке у дальней стены, промазывая кирпичную кладку раствором из жестяного ведра. Щётка была бурая от карболки. Егор на коленях оттирал пол. Оба обвязали лица мокрыми тряпками — послушались всё-таки. Правда, тряпки сбились набок и толку от них было немного.

Стены обеих комнат уже были ободраны до кирпича. Грибок соскоблен — я видел свежие царапины от скребка и тёмные полосы там, где чернота ушла глубоко в швы. Там придется доделывать. Карболкой были обработаны почти все стены. На полу стояли ведра с раствором, валялись тряпки, скребки, жёсткие щётки. Рогожа с мусором была свёрнута и сдвинута к двери.

— Тимофей, — сказал я с порога. — Как дела?

Он обернулся, сдвинул тряпку с лица.

— Почти всё, — сказал он. — Завтра второй раз промоем, и можно сушить. Потом — известь.

— Хорошо.

Я сделал шаг внутрь и тут же отступил. Карболка стояла в воздухе стеной. Дышать было невозможно — фенольная вонь забивала нос, горло, лёгкие. Даже с открытыми окнами воздух в квартире был пропитан ею насквозь.

— Окна не закрывайте, — сказал я. — И сами долго не сидите. Час поработали — вышли, подышали. Карболка в таких количествах — штука ядовитая.

— А, ладно, — Егор махнул щёткой. — Привычные.

Привычные. Опять привычные. Я не стал спорить.

Переехать сюда в ближайшие дни нельзя. Даже после того, как они закончат обработку, квартира должна просохнуть и проветриться. Дня три, не меньше. А скорее — четыре или пять, с петербургской-то сыростью. Известь поверх непросохших стен класть бессмысленно — отвалится через неделю.

Я зашёл к себе, запер дверь и сел на кровать.

Тихо. Только внизу у Полины что-то мерно постукивало — опять что ли вызывает духов? Рановато как-то. Духи темноту любят, а еще день.

Стены давили. Каморка, которая и раньше казалась тесной, сейчас сжалась до размеров гроба. Воздух был спёртый, кислый — пахло так, как пахнут все бедные петербургские квартиры: старым деревом, сыростью, безнадёжностью.

Я вышел на улицу.

Во дворе было сумрачно, хотя до вечера ещё далеко. Солнце сюда не заглядывало никогда — четыре стены поднимались вверх, оставляя наверху кусок серого неба размером с носовой платок.

Николай Степанович сидел на скамейке у стены и курил. Рядом на скамейке лежала газета.

— А, Вадим, — он поднял голову. — Добрый день.

— Добрый, — сказал я и сел рядом.

Николай посмотрел на меня.

— Что-то ты бледный, — сказал он. — Прям лица нет. Случилось что?

Я помолчал. Врать не хотелось. Да и смысла не было.

— Бывший начальник выписал мне волчий билет, — сказал я. — Циркуляр по всем медицинским учреждениям. «Политически неблагонадёжен, надлежит отказывать». Ни в одну больницу, ни на одни курсы меня теперь не возьмут.

Николай присвистнул.

— Извеков?

— Он самый. Точнее, его дядя. Но по просьбе племянника, это уж несомненно.

— Н-да. — Николай бросил окурок. — Ну, Вадим, порадовал ты меня.

— И это не всё, — я помедлил. — За мной, кажется, следят. Сегодня шёл от Обуховской — тип в сером пальто тащился следом от самой Фонтанки до Суворовского. Останавливался, когда я останавливался. Шёл, когда я шёл.

Николай крякнул. Помолчал, доставая новый окурок. Пальцы у него были ловкие, жилистые.

— Вот что я тебе скажу, Вадим. Про Извекова — того, который доктор, — слухи ходят. И слухи нехорошие. Даже до меня дошли, хотя, казалось бы, — он усмехнулся, — где я, а где Извеков. Он на Литейном, а я тут, на скамейке.

— Какие слухи?

— Разные. Что люди, которые ему поперёк дороги встали, потом жалели. Один лавочник, говорят, хотел на него жалобу подать — через неделю его в подворотне так отделали, что месяц лежал. Может, враньё, конечно. В Петербурге чего только не наврут. Но ты-то вон, говоришь, следят уже.

Он чиркнул спичкой.

— Тебе бы носить что-нибудь при себе, — сказал он негромко.

— Что?

— Ну, нож. Кастет. Что-нибудь такое. Опасно, конечно, если полиция задержит — обыщут, найдут, объясняй потом. Но хоть что-то. Уж лучше в тюрьму на месяц, чем в больницу на год.

Я вздохнул и посмотрел на него.

— Если их будет трое или четверо? — спросил я. — И они будут с чем-то посерьезней ножа?

— Не хватит, — сказал он честно. — Против четверых с ножами — никак не получится.

Он помолчал.

— Тогда, Вадим, тебе нужен ствол. Так просто ты его сейчас не купишь, ежели бумаги на тебя разосланы.

Он сказал это тихо, почти шёпотом. Покосился на окна.

— Ещё опаснее, конечно. Незаконное хранение огнестрельного оружия — это не нож, это уже серьёзная статья. Но если некуда деваться…

— Это дорого, — сказал я. — Да и кто мне продаст?

— Самый дешёвый — рублей десять — пятнадцать. — Николай стряхнул пепел с колена. — И я знаю, через кого.

— Вот так прямо?

— Вадим Александрович, я двадцать лет в армии. Половину — на Кавказе. Думаешь, я не знаю, где в Петербурге можно купить оружие?

Он снова покосился на окна. Из кухни Графини тянуло щами.

— Только, — он поднял палец, — если поймают с ним — ты мне ничего не говорил. Мы с тобой сейчас погоду обсуждаем. Где добыл, кто подсказал — сам придумывай.

— Разумеется.

— На Сенном рынке есть человек. Зовут Митя. Молодой, рыжий, нос картошкой. Торгует скобяным товаром в третьем ряду от входа со стороны Садовой. Подойдёшь, скажешь: «от Николая с Суворовского по важному делу». Он поймёт.

Я кивнул. Пятнадцать рублей, конечно, для меня сейчас очень много. Но уж лучше револьвер, чем больница и инвалидность. Стрелять, может, и не придётся. Достану из кармана — и Кудряш со своими не полезет на пулю. Эти люди не фанатики, не идейные. Они бьют тех, кто не может ответить. А тот, кто может, — другой разговор.

Да, лучше без денег, чем с переломами и отбитой головой.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — он пожал плечами. — Береги себя. И не говори никому. Федор наш — сам знаешь.

Я кивнул и зашагал к Невскому.

До Сенной площади я добрался за двадцать минут. Шёл быстро, оглядываясь на перекрёстках. Серого пальто не было. Никто не шёл следом — или, по крайней мере, я никого не заметил.

Рынок встретил меня стеной шума и запахов. Огромная площадь была забита людьми, телегами, лотками. Торговые ряды тянулись длинными коридорами под дощатыми навесами — мясной, рыбный, зеленной, скобяной. Между рядами толкались бабы с корзинами, мастеровые в замасленных фартуках, солдаты, мелкие чиновники, нищие, карманники — вся петербургская мелкота, которая не могла себе позволить магазины и покупала здесь, на Сенной, где было дешевле и грязнее.

Под ногами хлюпала грязь — тут, кажется, было грязно в любую погоду. Бабка в платке продавала пирожки с лотка, подвешенного на ремне через шею. Рядом мужик в рваном тулупе предлагал подержанные сапоги, разложив их прямо на мешковине.