Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 19

Однако прежде чем начинать, я должен был решить проблему, которую откладывал уже несколько дней, а именно — хранение.

Пенициллин — капризная субстанция. При комнатной температуре он теряет активность за считанные дни. В моей каморке было градусов семнадцать как минимум. Слишком тепло. Мазь протухнет через несколько дней, превратится в бесполезную кашицу. Готовить каждый раз свежую порцию — расточительство. Дынь мало, плесень растет медленно, каждый грамм экстракта на вес золота. Значит, нужен холод. Стабильный, надежный, в пределах двух-четырех градусов по Цельсию.

Проще говоря, мне нужен холодильник.

Но электрических холодильников пока не существует. Компрессорные машины есть, но они размером с комнату и стоят как небольшой дом. Остается лед.

Петербург, при всей своей сырости и неуюте, имел одно неоспоримое преимущество: Нева. Зимой, когда река вставала, на лед выходили артели мужиков с длинными двуручными пилами. Они выпиливали огромные прозрачные блоки — «кабаны», как их называли, — и свозили на санях в подвалы доходных домов, ресторанов, больниц. Там, в кирпичных или бетонных ямах, засыпанные толстым слоем опилок, ледяные глыбы лежали до следующей зимы, теряя за месяц ничтожную долю массы. Жильцы покупали лед небольшими кусками у дворников или специальных разносчиков, которые таскали его по лестницам в мешковине.

Обычный домашний ледник представлял собой деревянный шкаф с отделением для льда сверху и полками для продуктов снизу. Холодный воздух опускался вниз, теплый поднимался — примитивная, но работающая конвекция. Проблема в том, что температура внутри такого шкафа держалась на уровне семи-десяти градусов. Для масла и мяса — сносно. Для пенициллина — слишком тепло.

Мне нужно было другое. Мне нужен был криостат.

Принцип прост, как мычание. Если смешать колотый лед с обычной поваренной солью в пропорции примерно три к одному, температура смеси падает далеко ниже нуля — до минус пятнадцати, а при удачном соотношении и до минус двадцати градусов. Эвтектическая смесь. Лед в присутствии соли начинает интенсивно таять, поглощая тепло из окружающей среды. Физика первого курса.

Стало быть, задача распадалась на три части. Первое — раздобыть лед. Второе — соорудить утепленный ящик, который будет держать холод. Третье — правильно разместить криостат внутри, чтобы получить нужные два-четыре градуса в зоне хранения, не заморозив при этом мазь. Замораживать пенициллин тоже нельзя — кристаллы льда разрушат структуру экстракта, и при оттаивании половина активности пропадет.

Я пошел вниз.

Графиня была на месте — стояла у плиты в своей столовой на первом этаже, помешивая что-то в чугунке. Пахло щами.

— Доброе утро.

— Доброе, — она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. — Бледные вы какие. Не заболели? Не спалось?

— Я здоров. Мне нужен лед. Большой кусок, фунтов на двадцать-тридцать. Где тут покупают?

— Лед? — она подняла брови. — Зачем? Еду-то вы дома не храните.

— Для опытов. Попробую лекарство получше сделать.

— Митрич привозит, — сказала она наконец. — Дворник с Кирочной. У него в подвале ледник хороший, он торгует круглый год. Два фунта — копейка. Только вам ведь не два фунта нужно?

— Нет, побольше.

— Скажите ему, что от меня. Он скинет. А тащить самому придется — Митрич доставкой не занимается.

— Спасибо. И еще — мне нужна соль. Крупная, самая дешевая. Фунтов десять.

— Соль? — она повернулась от плиты. — Десять фунтов?

— Тоже для опытов.

— Ну, соль у меня есть. Мешок в кладовой стоит. По две копейки за фунт отдам.

Я кивнул. Цена терпимая. Лед, допустим, обойдется в пятнадцать-двадцать копеек. Итого полтина. Из оставшихся денег это была капля, но каждая капля в моем положении имела значение.

— Аграфена Тихоновна, а войлок? Старый, любой. Не знаете, где раздобыть недорого?

— Войлок, — повторила она. — Вам прямо всё сразу надо. У Прохора спросите, у слесаря нашего. У него в мастерской этого добра навалом, обрезки всякие. Может, и отдаст за так.

Я поблагодарил ее и вышел.

Прохор нашелся у себя на втором этаже. Не на работе, дома. Отлично. Я постучал.

— Открыто, — раздалось изнутри.

Прохор только проснулся. Вчера наверное до поздна чем-то занимался.

— А, Вадим Александрович? — спросил он, протирая глаза.

— Войлок нужен. Куски, обрезки — всё равно. Есть?

— Войлок? — он почесал затылок. — Есть кошма старая. И обрезки есть, даже от валенок. А вам на что?

— Ящик обить хочу. Изнутри.

— Ящик обить, — повторил Прохор задумчиво. Он в разговоре часто повторял чужие слова. Ну, забирайте. Вон, в углу много всего лежит. Даром отдам, мне не жалко.

Я собрал из угла охапку серого свалявшегося войлока и обрезков, поблагодарил Прохора и поднялся к себе.

Теперь нужен был сам ящик. Старый рассохшийся шкаф, в котором я хранил одежду, не годился — слишком большой и дырявый. Нужно что-то компактное. Я вспомнил, что в квартире номер десять, куда я через несколько дней перееду, был деревянный ящик из-под гвоздей — крепкий, сколоченный из толстых досок, примерно аршин в длину и поларшина в ширину и высоту и на вид не заплесневелый. То, что нужно.

Я принес ящик к себе. Поставил на пол, примерился. Крышка — обычная доска, прибитая на петли. Больших щелей между досками нет. Сойдет.

Работа заняла около двух часов. Я вырезал войлок кухонным ножом и обил им ящик изнутри — дно, стенки, крышку. Войлок прибивал мелкими гвоздиками, которые попросил у того же Прохора. Побольше слой на дно, чуть меньше на стенки. Щели между досками забил обрезками. Получилось грубо, но плотно. Войлочная шкатулка. Я провел рукой по внутренней поверхности. Тепло не пройдет. Вернее, будет проходить медленно, а это то, что требуется.

Потом я сходил на Кирочную за льдом. Митрич, угрюмый старик в заляпанном фартуке, при упоминании Графини действительно смягчился и отколол мне от большого бурого блока кусок фунтов в двадцать пять. Я завернул его в мешковину и потащил домой. Руки заныли от тяжести и холода уже на полпути.

Дома я расколол лед на мелкие куски кухонным молотком, завернув его предварительно в тряпку, чтобы осколки не разлетались по всей каморке. Потом взял жестяную кастрюлю — старую, мятую, и заполнил ее колотым льдом примерно на две трети. Сверху щедро засыпал солью, перемешал.

Эффект начался почти мгновенно. Лед, соприкасаясь с солью, стал таять с тихим шипением. Я положил ладонь на край кастрюли — металл обжигал холодом. Через десять минут стенки кастрюли покрылись густым белым инеем. Снаружи, на стенках, начали намерзать капли влаги из воздуха.

Минус пятнадцать, а то и ниже. Внутри этой кастрюли сейчас температура как в морозильной камере.

Я поставил кастрюлю на дно войлочного ящика, в левый угол. Рядом, на расстоянии ладони, положил дощечку — полку для баночек с мазью. Между кастрюлей и полкой оставался воздушный зазор в три-четыре дюйма. Криостат создавал зону глубокого холода, но на расстоянии нескольких дюймов температура должна была выровняться до нужных двух-четырех градусов. Не внутрь кастрюли, боже упаси — заморозка убьет экстракт. Именно рядом.

Я закрыл крышку и подождал полчаса. Потом открыл и сунул руку. Воздух внутри был ощутимо холоднее, чем в обычном леднике. Кастрюля продолжала излучать мороз.

Не идеально, но по ощущениям — сойдет. Холод без мороза. То, что нужно. Соль и лед придется менять раз в три дня, может быть, чаще — зависит от того, как быстро смесь выдохнется. Дополнительный расход, но небольшой. Фунт соли, лед — полторы. Это я смогу себе позволить.

Я выпрямился и посмотрел на свое сооружение. Деревянный ящик, обитый войлоком, с кастрюлей внутри. Самодельный холодильник в комнате, где нет ни электричества, ни водопровода с горячей водой, ни даже нормального отопления. Смешно. Но это работает, а большего мне сейчас и не нужно.

Я вернулся к своим дыням и снова посмотрел через лупу. Колония была в самом соку — густая, бархатистая, готовая к сбору. Медлить нельзя: перезрелый мицелий начнет спороносить и потеряет продуктивность. Надо делать мазь.