Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 21

— Что делать собрался?

— Чистить рану. Будет больно.

— Больнее, чем сейчас, не будет.

— Не зарекайтесь.

Ревизия раны. Я развел края — глубокая, с подрытыми карманами, уходящими в подкожную клетчатку. Ткани серо-желтые, пропитанные гноем. Ножницами убрал свободно лежащие некротические лоскуты. Тихонов скрипел зубами.

Промывание. Шприцем Жане — перекись водорода во все карманы и затеки. Перекись запенилась бурой пеной, вынося сгустки гноя и обрывки тканей. Тихонов зарычал. Промывал трижды, пока пена не стала светлой.

Дренаж. Две полоски перчаточной резины, смоченные в гипертоническом солевом растворе — в самые глубокие карманы, концы наружу. По ним остатки гноя будут стекать, а рана не слипнется раньше времени.

Наконец — пенициллин. Толстый слой мази на стерильную марлю, на рану поверх дренажей. Сверху — сухая марля и нетугая бинтовая повязка.

Тихонов лежал, тяжело дыша. Лоб в крупных каплях пота.

Марфе я объяснил все: повязку менять дважды в день, каждый раз промывать перекисью, мазь наносить щедро. Баночки хранить в леднике, не замораживать. Руки мыть мылом и карболкой до и после. Если дренажи выпадут — не вставлять, просто мазь и повязку. Я приеду завтра.

Она слушала внимательно, переспрашивала. Я оставил ей две баночки и перекись.

В коридоре Вера прижимала платок к глазам.

— Он будет жить?

— Через три-четыре дня увидим. Гной станет светлее, отек спадет, температура пойдет вниз. Если через четыре дня улучшения не будет — тогда ампутация всерьез. Но я рассчитываю, что сработает.

— Сколько мы должны? — спросил Степан.

— Когда ваш отец встанет на ноги, тогда и сочтемся.

Я оставил мазь здесь, велел держать в леднике, но чтоб не слишком далеко, и объяснил Марфе, что нужно делать. Она вроде женщина понятливая, сообразит. Я буду наведываться, но дежурить здесь постоянно смысла нет.

Коляска отвезла меня домой. Я поставил оставшуюся баночку в ящик со льдом, разделся и лег и мгновенно уснул.

На следующее утро за мной приехал Степан. Я увидел его еще из окна — он на несколько секунд стоял во дворе, задрав голову, и высматривал мои окна. Коляска ждала у ворот.

— Как отец? — спросил я, спускаясь.

— Ночь спал, не метался. Марфа говорит — температура с утра тридцать восемь и четыре.

Тридцать восемь и четыре. Вчера было тридцать восемь и восемь. Рано радоваться, но направление правильное.

По дороге я молчал, прокручивая в голове план. Степан тоже не разговаривал, только поглядывал на меня искоса, будто хотел о чем-то спросить, но не решался.

Тихонов лежал в той же позе, что и вчера, — на спине, левая рука на подушке. Но лицо изменилось. Вчера было серое, землистое, а сегодня проступил живой цвет — слабый, желтоватый, но живой. Глаза были яснее.

— Пришел, — сказал он.

Без заявлений, что врачи не нужны.

— Пришел. Посмотрим, что там.

Марфа уже приготовила все для перевязки: таз, чистые бинты, карболовый раствор, баночку с мазью. Толковая женщина. Больше бы таких в медицине.

Я размотал повязку. Старая марля была пропитана гноем, но я сразу увидел разницу. Вчера гной был густой, зеленовато-желтый, зловонный. Сегодня — жиже, светлее, и запах стал слабее. Не исчез, нет, до этого далеко. Но изменился. Вчера пахло разложением, сегодня — просто гноящейся раной.

Края раны все еще были отечные, красные. Но та страшная багровая напряженность кожи, которая вчера говорила о нарастающем давлении гноя в тканях, чуть ослабла. Я осторожно надавил выше раны — Тихонов зашипел, но из раны не выплеснулась порция гноя, как вчера. Стекло немного, жидкого, почти серозного.

Дренажи стояли на месте. Из обоих сочилось — значит, работали, отводили содержимое. Я промыл рану перекисью. Пена была розоватая, не бурая. Осушил, проверил карманы тупым зондом — они стали мельче. Ткани на дне раны, вчера серо-желтые и безжизненные, сегодня слегка порозовели. Потихоньку начала образовываться грануляционная ткань — самый верный признак того, что организм пошел в наступление, а инфекция отступает.

Я нанес свежую мазь и перебинтовал.

— Ну что? — спросил Тихонов.

— Лучше.

— Лучше — это руку резать не будут?

— Рано говорить. Но направление хорошее.

Он отвернулся к стене, и я увидел, как дрогнули его плечи.

В коридоре Вера стояла, стиснув руки. Глаза красные — плакала, видимо, пока я был у отца.

— Лучше, — сказал я ей. — Завтра приеду опять.

Так потянулись дни. Утром — стук в дверь. То Степан, то Вера. Коляска у ворот. Ехали молча или почти молча. Степан сжимал челюсти и молчал, Вера иногда спрашивала что-нибудь по дороге, всегда одно и то же: как вы думаете, ему лучше? Я отвечал осторожно — лучше, да, но еще рано, посмотрим. Она кивала и замолкала, сцепив пальцы на коленях.

На третий день температура упала до тридцати семи и шести. Отек предплечья заметно уменьшился — кожа больше не блестела от натяжения, и рука перестала выглядеть как раздутая колбаса. Гной из раны почти прекратил течь, зато активно росли сочные розовые грануляции — ярко-красная, зернистая ткань, похожая на мокрую малину. Это было то, что нужно. Тело латало себя.

Я убрал один дренаж — карман, который он обслуживал, затянулся. Второй оставил еще на сутки.

Тихонов в этот день впервые попросил есть. Не бульон через силу, как раньше, а настоящую еду. Марфа доложила об этом с таким лицом, будто объявляла о победе в сражении.

— Щей просит, — сказала она. — И хлеба.

— Пусть ест. Только без водки.

— Само собой. Хотя просит и рюмашечку… Раньше он без нее, говорит, не обедал. Да и не завтракал, и не ужинал. Считал, что так лучше переваривается…

— Никаких рюмашечек! Даже если умолять будет! Дай бог, успеет еще выпить.

На четвертый день я убрал второй дренаж. Рана очистилась почти полностью, дно было ровным, розовым, покрытым здоровыми грануляциями. Температура с утра — тридцать семь ровно. Пульс — восемьдесят два. Тихонов сидел в кровати, подложив подушки под спину, и ругался на Веру за то, что она не пускает его на склады.

— Там Митька один, а у Митьки руки из одного места! Пока я тут валяюсь, он мне весь лес попортит!

— Папа, лежи.

— Да я лежу, лежу! Но ты хоть пошли кого-нибудь проверить!

Я сменил повязку и решил, что можно перейти на одну перевязку в день. Мазь действовала. Каждый раз, снимая старую повязку, я видел подтверждение: чистое раневое ложе, здоровые грануляции, ни следа нагноения. Тот густой зеленовато-желтый гной, который три дня назад заполнял карманы раны, исчез. Бактерии были мертвы. Плесень их убила.

Между визитами к Тихонову я делал то, что занимало меня не меньше, чем больной купец. Мой запас мази таял — собственно, он весь и должен был уйти на господина купца. Нужно было делать новую партию, а для этого нужен был пенициллин. А для пенициллина нужна плесень. Но она растет не мгновенно.

Уже на второй день, вернувшись от Тихонова, я взялся за дело. У меня было четыре использованных половинки дыни, с которых я собрал фильтрат для первой мази. Грибница на них была истощена, выжата. Но споры сохранились — зрелый мицелий производит их миллионами. Я осторожно перенес споры кисточкой на свежие половинки канталупы, которые купил на рынке и принес домой в мешке, пытаясь не обращать внимания на насмешливые взгляды прохожих.

Восемь половинок. Вдвое больше, чем раньше. Я расставил их, прикрыл, оставив щели для воздуха, задвинул под стол, подальше от света — Penicillium предпочитает темноту и прохладу. Октябрьская сырость петербургской квартиры, которая разрушала мебель, портила одежду и грозила ревматизмом, была для плесени идеальной. Температура в каморке держалась градусов пятнадцать-восемнадцать, влажность — не ниже семидесяти. Лучший инкубатор в городе.

Лучший — в том числе и потому что единственный.

Уже на второй день на половинках появился белесый пушок — гифы начали прорастать. Дальше — отчетливые пятна сине-зеленого цвета. Потом грибница уже расползалась по мякоти, жадно пожирая сахара из дыни и выделяя в среду свой драгоценный яд. Я проверял ящик несколько раз в день, как температуру у больного. Никакой контаминации, никакой черной плесени или мукора — чистая культура Penicillium. Повезло, наверное. Ну должно же мне повезти хоть когда-то! Не повезло с начальником, так хоть с плесенью! Хотя как можно сравнивать такое полезное создание (пенициллиновая плесень) с этим толстым злобным ублюдком. Если б плесень могла говорить, то наверняка обиделась бы.