Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 46

Азеф достал из кармана жилета папиросу, прикурил не спеша. Спичка в его толстых коротких пальцах казалась игрушечной.

— Степан, ты сейчас обвиняешь кого-то конкретного или просто нервничаешь?

Слетов дернул щекой.

— Если бы я знал кого-то точно, я бы не сидел тут. Я бы его уже пристрелил.

Он встал, прошелся по комнате. Пять шагов до стены, пять обратно — комната была тесная.

— В том-то и дело, что я подозреваю… чуть ли не всех. Каждого, с кем разговариваю, я ловлю себя на мысли — а вдруг он? Швейцер? Исключено, я его десять лет знаю. Каляев? Абсурд, он фанатик, он скорее себя взорвет. Дора? Смешно. Но кто тогда? Может, кто-то из связных? Из тех, кого мы используем для передачи записок?

— Связные не знают адреса.

— Значит, не связной. Значит, кто-то из наших. Из ближнего круга. — Слетов остановился и посмотрел Азефу прямо в глаза. — Евгений Филиппович, я понимаю, как это звучит. Я сам от себя не в восторге. Но я не могу это игнорировать.

Азеф затянулся, выпустил дым в потолок. Потолок был низкий, желтоватый, с длинной трещиной от угла до люстры. Дым расплылся по нему, как тень облака.

— Ты прав, — сказал он спокойно. — Ты абсолютно прав, что поднимаешь этот вопрос. Бдительность — единственное, что нас держит. Расслабимся — сожрут.

Слетов слегка расслабился. Видимо, ожидал другой реакции — что его поднимут на смех или обвинят в паранойе.

— Значит, ты тоже чувствуешь?

— Я чувствую, что мы все на нервах, — сказал Азеф ровно. — Якимов дергается, не знаю, чего от него ожидать. Гоц почти не спит, ты вот ко мне в полночь по дождю пришел пешком через полгорода. Когда живешь под таким давлением, начинает мерещиться. Это нормально. Это даже полезно — до определенного предела.

— Ты считаешь, что мне мерещится?

— Я считаю, что совпадения бывают. Студент в соседней квартире может быть студентом. Но, — Азеф поднял палец, — но. Проверить необходимо. Пусть Швейцер аккуратно наведет справки о студенте. Не сам, через кого-нибудь из сочувствующих. А на типографии — пусть смотрят по сторонам и несколько дней не работают.

Слетов кивнул. То, что его опасения приняли всерьез, подействовало на него успокоительно.

— Хорошо. — Слетов застегнул пальто. — Прости, что среди ночи. Понял, что если не поговорю с тем, кому могу доверять, свихнусь.

— Ерунда. С такими вещами нельзя ждать до утра. Ты правильно сделал, что пришел.

— Может, прекращать нам все это? — вдруг спросил Степан, и его лицо дрогнуло. — К черту бомбы… надо людям объяснять, агитацию проводить… Народ темный, ничего не понимает… а бомбы — ну что, бомбы? Только отвратят от нас людей.

— Давай потом поговорим, — произнес Азеф и по-дружески положил руку Слетову на плечо. — Выспись, успокойся, и все решим. Сейчас ты слишком не в себе.

— Да, есть такое… — вздохнул Слетов. — Ладно, пошел я. Еще раз извини.

Они пожали друг другу руки. Азеф проводил его до двери, задвинул засов, вернул ключ на место и некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь к шагам на лестнице. Шаги стихли. Хлопнула дверь парадного.

Азеф подошел к окну и отодвинул штору. Внизу, на мокрой мостовой, мелькнула темная фигура Слетова, быстро удалявшегося в сторону Невского. Фонарь на углу освещал кусок тротуара, лужу и часть кирпичной стены. Дождь усилился. Лицо Азефа по-прежнему ничего не выражало. Он докурил папиросу до самого мундштука, вдавил окурок в блюдце на подоконнике и задернул штору.

* * *

— Все к чёрту,- сказал я себе. — Надо развеяться.

Я переоделся, причесался и вышел на Суворовский. Вечерело. Сырой осенний ветер тянул с Невы, и фонарщик на углу уже возился с газовым рожком, чиркая длинной спичкой. Я поднял воротник сюртука и зашагал в сторону Нижегородской улицы.

Военно-медицинская академия и в этот вечер жила своей особенной жизнью. Дневные занятия заканчивались, но аудитории не пустели — в них набивались вольнослушатели, отставные фельдшеры, аптекарские ученики и просто любопытствующая публика.

Я поднялся на второй этаж и у дверей большой аудитории столкнулся с Зайцевым. Вот уж, как говорится, на ловца и зверь бежит… Он стоял, привалившись к стене, и листал затрёпанную тетрадку с конспектами.

— Ага! — Зайцев захлопнул тетрадь. — А мы думали, ты пропал. Давно тебя не было видно.

— Дела, — сказал я. — Веретенников здесь?

— Внутри, места занял. Пойдём, сейчас начнётся.

Мы прошли в аудиторию. Амфитеатр был заполнен на две трети — для вечерней лекции неплохо, хотя до аншлагов, которые собирали Павлов или Бехтерев, было далеко. Веретенников сидел в середине третьего ряда и помахал нам рукой. Мы сели рядом.

— Кто сегодня читает? — спросил я.

— Круглов, — ответил Веретенников. — Частная патология. Не Боткин, конечно, но толково излагает.

На кафедру поднялся сухощавый человек лет пятидесяти в застёгнутом на все пуговицы вицмундире. Водрузил на нос пенсне, разложил записки и без всяких предисловий начал:

— Итак, господа, мы продолжаем разбор болезней органов пищеварения. Сегодня я намерен остановиться на язвенной болезни желудка, которая, как вам известно из курса, представляет собой одну из наиболее распространённых и коварных форм желудочной патологии. Речь пойдет именно о круглой язве, ulcus ventriculi rotundum, впервые обстоятельно описанной Крювелье. Этиология сего страдания, надо признать, остаётся предметом споров. Школа Вирхова настаивает на сосудистой теории, полагая причиной эмболию мелких артерий желудочной стенки с последующим некрозом; другие авторитеты указывают на роль повышенной кислотности желудочного сока, который, при ослаблении защитных свойств слизистой оболочки, начинает переваривать, если угодно, собственную стенку желудка. Я склонен полагать, что истина лежит посередине, и мы имеем дело с совокупностью причин.

Профессор Круглов говорил ровно, методично, без театральных эффектов. Мел скрипел по доске, появлялись схемы. Я слушал и ловил себя на том, что мне делается легче. Здесь, в этой аудитории, я все-таки среди своих.

Зайцев наклонился к моему уху.

— Мы слышали про Извекова! — прошептал он.

Я кивнул.

— Да, попался.

— Так ему и надо, мерзавцу, — Зайцев рассмеялся Зайцев.

— Тише, — шикнул Веретенников.

Круглов как раз объяснял значение пробного завтрака по Эвальду для оценки секреторной функции. Мы подождали, пока он углубится в цифры кислотности, и Веретенников, понизив голос, сказал:

— А дядюшка его в отставку подал. Тот, который в Департаменте сидел.

— Туда и дорога, — буркнул Зайцев. — Оба хороши.

— Вопрос только, кто вместо старшего сядет, — Веретенников покачал головой. — Там ведь не одного Извекова племянник кормил. Половина Департамента на таких кормушках. Придёт новый — и что изменится? Новые племянники, новые расписки.

— Циник ты, Коля.

— Реалист. Им всем не медицина нужна, а карман набить. Система такая. Одного убрали — другой влезет.

Круглов повысил голос, призывая к вниманию, и мы замолчали. После паузы Зайцев снова повернулся ко мне.

— А ты-то сам? Чем занимаешься теперь?

— Ищу, — сказал я.

— Что ищешь?

— Чем буду заниматься.

Зайцев кивнул и отстал. Понял, что вопрос для меня крайне болезненный.

Лекция закончилась в половине девятого. Студенты потянулись к выходу, на лестнице загудели голоса. Мы вышли втроём на улицу. Было уже совсем темно, накрапывал мелкий дождь.

— Ну что теперь? — Зайцев поднял воротник шинели. — Мы в порт собирались. Бои сегодня. Пойдёшь?

— Пойду.

…Внутри было жарко, тесно и шумно. Под потолком горели керосиновые лампы, и в их жёлтом свете тени прыгали по стенам, как бесноватые. Зрители стояли плотным кольцом вокруг площадки. Бой уже шёл. Двое полуголых мужиков — один жилистый, с татуировкой на плече, другой массивный, с заросшим волосами торсом, молотили друг друга без особого искусства, но с отчаянной яростью.