Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 54

— Пять дней зелёной мордой ходить? — Репа выпучил глаза.

— Зелёной мордой — или с флегмоной, которую потом будут резать в больнице. Выбирай.

Что такое флегмона, Репа не знал, но решил не спорить.

Скоро обработал зелёнкой человек шесть. Захар поначалу смотрел на это с кривой ухмылкой, но не вмешивался — после того, как я спас его бойца трепанацией, организатор давал мне полную свободу в медицинских вопросах. Бойцы ворчали, но подчинялись. Некоторые пытались отмыть зелёные пятна керосином или уксусом — без особого успеха. Бриллиантовый зелёный въедался в кожу жестко. Плюсом этого являлся длительный антисептический эффект, который невозможно случайно нарушить.

Перелом в настроениях случился недели через две. Ко мне зашёл Гриша Молот — кряжистый портовый рабочий, один из доверенных лиц Захара.

— Слышь, доктор. Я тебе скажу кое-что.

— Говори.

— Я тут дерусь четвёртый год. Часто костяшки трескаются, гноятся, распухают. Один раз палец чуть не потерял, еле-еле обошлось. А сейчас, — он покрутил перед моим лицом широкими ладонями, — смотри. Чисто. Ни одного нарыва. Зажило как на собаке. Это из-за твоей зелёной гадости?

— Из-за неё.

— Ну, — Гриша помолчал, подбирая слова, — значит, мажь дальше. И скажи ребятам, чтоб не смывали. Я сам скажу своим, кого знаю, если хочешь.

Он сказал. Авторитет у Гриши был весомый — после его слов недовольное ворчание прекратилось почти полностью. Бойцы стали подставлять мне рассечённые брови и разбитые кулаки без возражений. Некоторые даже просили обработать старые ссадины, полученные вне ринга. Порт, как известно, место травматичное.

Я использовал и пенициллиновую мазь — для глубоких рассечений и рваных ран, где одной зелёнки было недостаточно, и йод. Но основным средством ежедневной обработки стал бриллиантовый зелёный. Дёшево, надёжно, эффективно. Она лучше позволяет тканям зажить, по сравнению с йодом, хотя его действие считается более мощным. Бойцы после вечера на ринге расходились по домам с зелёными бровями, зелёными скулами, зелёными костяшками — и, что важнее, без гнойных осложнений.

Захар оценил это по-своему.

— Меньше больных — меньше простоев, — сказал он мне после одного из вечеров. — Раньше у меня каждый месяц кто-нибудь выбывал на две-три недели. Руки гнили, рожа распухала. А теперь вон — все на ногах. Ты полезный, доктор. Тот, кому ты голову резал, живой, поправляется! А я, сказать, честно, в такое не верил!

Я кивнул. Похвала от человека вроде Захара стоила немного в моральном смысле, но в практическом — дорогого. Деньги, да и кудряшовские бандиты, думаю, в открытую не полезут. Я ведь практически состою в банде — и в куда более сильной, чем его.

Впрочем, о Захаре я довольно скоро узнал кое-что ещё.

Один из бойцов получил глубокое рассечение — пришлось накладывать швы, возиться. Я закончил около полуночи и вышел в коридор.

Там было темно. Тусклый свет керосинового фонаря, висевшего у дальней двери, едва добивал до середины прохода. Но я услышал голоса и шарканье множества ног. Потом — глухие удары, характерный стук ящиков, которые ставят один на другой.

Мимо меня, в пяти шагах, прошли четверо мужчин. Каждый тащил на плечах объёмистый тюк. За ними ещё двое с деревянным ящиком, который они несли за верёвочные ручки. Замыкал процессию знакомый силуэт — широченные плечи, приплюснутый нос, походка вразвалку. Захар.

Грузчики свернули к складским помещениям в глубине здания. Захар шёл за ними.

Я выждал минуту и тихо ушёл через боковой выход.

Контрабанда. Портовые склады, ночные разгрузки, тюки и ящики. Скорее всего, сигареты, алкоголь, может быть, ткани или готовое платье — товары, на которые таможенные пошлины были особенно высоки. Перегружали прямо с прибывших кораблей, минуя таможенную заставу. Подпольные бои были, вероятно, лишь частью дохода Захара, причём не самой крупной.

Я решил в это не лезть и ни о чем не спрашивать. Мне хватало собственных проблем — «волчий билет» в медицине, угроза тюрьмы за незаконное врачевание, Кудряш, который после нокаута затаился, но скорее всего не исчез. Контрабанда Захара — не моё дело. Пусть полиция разбирается, я от этого в стороне.

Хотя полиция, по всей видимости, и так была в курсе. Немыслимо представить, чтобы портовые власти не знали о еженедельных кулачных боях в складском помещении у причала. Десятки, а то и сотни зрителей, шум, свет, приезжающие извозчики — всё это невозможно скрыть. И тем не менее ни один городовой ни разу не появился у дверей. Ни разу. Очевидно, кто-то наверху получал свою долю за закрытые глаза, и она была достаточно щедрой, чтобы глаза оставались закрытыми и на бои, и на ночные разгрузки.

Система работала. Я был частью этой системы. Мне это не нравилось, но выбора у меня никакого.

В один из вечеров — холодных, промозглых, с мелким дождём, который сёк лицо, как крупа — зал был набит плотнее обычного. Захар устроил что-то вроде турнира: восемь бойцов, четвертьфиналы, полуфиналы, финал. Ставки были высокие, публика — разгорячённая, шумная, пьяная.

Среди зрителей я заметил несколько лиц, которых раньше здесь не видел. Люди явно состоятельные — дорогие пальто, шляпы, трости. Один из них, высокий седеющий мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, стоял в первом ряду рядом с молодой женщиной. Женщина была яркая, заметная: высокая, каштановые волосы, тёмные глаза, прямая осанка. Одета хорошо, но без вычурности — тёмно-синее платье, меховая горжетка на плечах.

Затем я ушел — между раундами нужно было осмотреть бойца с рассечённой губой. Едва я закончил, ко мне постучали.

— Доктор! — один из людей Захара (с любопытным прозвищем Клещ), стоял в коридоре, поддерживая ту самую женщину за плечи. Она была бледна, глаза полуприкрыты, ноги подкашивались. — Барышне дурно. Захар велел к тебе нести.

— Сюда, на лавку, — я освободил место, убрав саквояж. — Когда потеряла сознание?

— Только что. Стояла-стояла и повалилась. Счастье, люди поймали.

— Хорошо. Иди.

Клещ ушёл. Я расстегнул верхние крючки на воротнике женщины.

Я поднёс к её носу склянку с нашатырным спиртом. Она дёрнулась, отвернула голову, потом открыла глаза.

— Что… где я?

— Вы потеряли сознание. По всей видимости, от духоты. Лежите спокойно. Дышите глубоко, насколько можете.

Она вдохнула.

— Хорошо.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. Взгляд был уже осмысленный, цепкий.

— Вы врач?

— Я тот, кто здесь лечит. Лежите, вам пока рано вставать.

— Я поняла…

— Вам лучше?

— Лучше. — Она все-таки села, не послушалась. — А мой…?

Она запнулась, видимо не зная, как назвать своего спутника.

— Мужчина с бородкой? Не знаю. Вероятно, смотрит бои.

Она усмехнулась.

— Разумеется. Константин Львович предпочтёт зрелище обмороку. Это вполне в его духе. Ничего же особо страшного не случилось. А может, вышел и не видел, что произошло.

Через несколько минут в каморку заглянул тот самый седоватый мужчина. Окинул взглядом помещение, меня, женщину на лавке.

— Лиза, ты в порядке?

— В полном, — сказала она. — Благодаря вот этому молодому человеку.

— Прекрасно, — кивнул мужчина. — Тогда я вернусь в зал. Там очень интересно!

Он ушёл. Женщина проводила его взглядом и тихо рассмеялась.

— Вот и весь Константин Львович Велижанский. Слышали о таком?

Имя мне ничего не говорило, и я покачал головой.

— Художник, — сказала Лиза. — Весьма известный. Академик. Его последнюю выставку вся Москва обсуждала. А теперь он увлёкся боями. Говорит, что хочет написать серию картин о «первобытной мужской силе». — Она произнесла последние слова с иронией.

— И давно он этим увлечён?

— Боями? Третий месяц. А мной — второй год. Хотя «увлечён» — слишком сильное слово для того, что между нами сейчас осталось. Раньше с ним было интересно. Он водил меня на вернисажи, в мастерские, знакомил с художниками, писателями. А теперь… — она повела плечом. — Теперь всё выдохлось. Он ищет вдохновение в кулачных боях, а я сижу рядом и зеваю. Сегодня, как видите, дозевалась до обморока.