Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 7

Я вернулся от Графини сытый — щи были жидкие, но горячие, и хлеба она не пожалела. Жить стало хоть и немного, но веселее. Поднялся на четвёртый этаж, отпер дверь, снял сюртук, повесил на гвоздь.

И тут на лестнице загрохотали шаги. Тяжёлые, уверенные. Так ходят люди, которые имеют право ходить где угодно и знают об этом. Два человека. Каблуки стучали в такт, как на плацу.

Стук в дверь был не просительный. Три удара кулаком — гулко, увесисто.

Это еще что такое⁈

Я открыл.

На пороге стояли два городовых. Оба в длинных шинелях, при шашках. Первый — рослый, рыжеусый, с обветренным лицом и тяжёлым подбородком; второй — пониже, но плотнее, круглолицый, с маленькими внимательными глазами. За их спинами, на полшага дальше, маячила Графиня. Она заглядывала из-за широкого плеча рыжеусого с выражением человека наблюдающего пожар: смесь страха и невозможности оторваться.

— Дмитриев Вадим Александрович? — хмуро спросил рыжеусый.

— Он самый.

Рыжеусый повернул голову к Графине.

— Вы свободны, голубушка. Ступайте.

Графиня открыла рот, закрыла, снова открыла — и наконец ушла. Медленно, с оглядкой, и по тому, как затихали её шаги на лестнице, я понял, что ушла недалеко. Встала площадкой ниже. Такое пропустить она не может.

Весь подъезд замер. Я это почувствовал физически — так чувствуешь перемену давления перед грозой. Где-то внизу скрипнула дверь — приоткрылась на вершок и застыла. В десятой квартире, где с утра стучали скребками и скрежетали щётками, наступила абсолютная тишина. Тимофей с Егором, надо полагать, замерли с инструментами в руках и навострили уши, вытянувшиеся от любопытства на манер эльфийских. Ещё бы. Когда к соседу приходят два городовых — это событие интересное.

— Прошу, — сказал я и отступил в сторону.

Городовые вошли. В моей каморке они заняли, казалось, всё свободное пространство.

Я закрыл дверь, чтоб жильцы не слышали наш разговор. Сердце застучало.

Что я нарушил? Мысли побежали быстро, одна за другой. Извеков что-то придумал? Донос? Незаконная медицинская практика — лечил Анну без диплома? Или что я замешан еще в чем-то криминальном. Может, решили, что я соучастник того бомбиста. Но зачем мне тогда было его задерживать⁈

Лица у городовых были суровые. Особенно у рыжеусого. Хотя, может, у него одно выражение лица на все случаи жизни.

Бежать нельзя. Четвёртый этаж, окно во двор-колодец, внизу булыжник. Сопротивляться — тем более… Да и незачем. Если арестуют — буду доказывать, что не виноват. В чём бы меня не обвинили.

А вдруг, черт побери, не арестовывать пришли? Бывает же, наверное, такое!

— Слушаю вас, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. Как у честного человека, каковым я с некоторыми оговорками все-таки являюсь.

Рыжеусый откашлялся.

— Вы, Вадим Александрович, давеча на Невском проспекте совершили задержание террориста, покушавшегося на жизнь действительного статского советника Рахманова Николая Петровича, чиновника особых поручений при Министерстве путей сообщения, а также его супруги и малолетнего сына. Было такое?

— Было, ага, — медленно произнес я. — Припоминаю. Хотя имени чиновника я не знал.

Надо было купить утреннюю газету. Наверняка об этом писали. Впрочем, мне было не до газет.

— Так вот, — продолжил рыжеусый, и лицо его стало ещё суровее, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Спасти-то вы спасли, Вадим Александрович. А с места происшествия скрылись. Непорядок!

— Непорядок в том, что спас? — решил пошутить я.

— Нет, — серьезно объяснил мне городовой. — Что спасли — порядок, а то, что скрылись — отсутствие оного.

— Я человек скромный, — ответил я. — К славе не стремлюсь. Не хотел участвовать во всём этом. Случайно помог — и ладно.

— Скромный, — хмыкнул второй, круглолицый. — Скромный-нескромный, а придётся. Вам надлежит проследовать с нами к судебному следователю окружного суда. Для дачи показаний.

— Когда?

— Сейчас прямо, — сказал рыжеусый. — Немедля. Затем мы и пришли.

— Что, времени совсем нет? — спросил я.

— Нету, — подтвердил рыжеусый.

— Ну хорошо, идем.

— Документы с собой возьмите, — добавил круглолицый. — Все, какие есть.

Паспортную книжку я и так постоянно ношу с собой, подумал я. Затем надел сюртук, застегнулся. День складывался замечательно. Вот оно мне нужно, идти к какому-то следователю.

Мы вышли на лестницу. Дверь десятой квартиры была приоткрыта: Тимофей стоял со скребком в руках и смотрел на нас с выражением человека, присутствующего при историческом событии. Его напарник выглядывал из-за его плеча.

Мы спустились вниз. Во дворе стояла Графиня, скрестив руки на груди. Рядом — Николай Степанович в своём неизменном старом сюртуке. Дворник Федор подпирал метлой стену и глядел из-под мохнатых бровей, как старый сторожевой пёс.

Варвара, жена Смородина, застыла у крыльца. Сам Смородин, толстый и красный, торчал в открытом окне. Ольга, вдова-учительница, виднелась в другом, смотрела через мутное стекло.

Глаза у всех были одинаковые. Прощальные. Так смотрят на покойника — с жалостью и облегчением, что не ты на его месте.

— Я был свидетелем преступления, — сказал я громко, обращаясь ко всем сразу. — Потому и вызвали. Вернусь скоро.

Смородин крякнул, но промолчал. Графиня поджала губы. Федор отвернулся к стене, делая вид, что подметает.

— Да полиция завсегда так говорит! — раздался голос Николая. — Когда к себе вызывает! Свидетель, мол, ничего не бойся, пойдём спокойно! А на месте скажут, зачем на самом деле привели!

Рыжеусый городовой обернулся к нему.

— А ну тихо! — рявкнул он. — Много ты знаешь, как полиция говорит! Занимайся своим делом!

Николай втянул голову в плечи и замолчал.

Мы вышли на Суворовский. Шли молча. Я — впереди, городовые — по бокам, чуть позади. Прохожие оглядывались. Некоторые останавливались и провожали нас взглядами. Двое городовых при шашках, а между ними — молодой человек в потёртом сюртуке. Красноречивая картина.

С Суворовского свернули на Кирочную, с Кирочной — на Литейный. Здесь стало людно, и наша маленькая процессия перестала привлекать внимание. По Литейному громыхали конки, извозчики объезжали друг друга, расплёскивая лужи. Ветер нёс мелкий, почти невидимый дождь.

Здание окружного суда стояло на Литейном, в ряду казённых построек, — массивный четырёхэтажный корпус жёлтого камня, с колоннами по фасаду и высокими арочными окнами. Над парадным входом темнел имперский герб. У подъезда стояли несколько извозчиков; по ступеням поднимались и спускались люди в чиновничьих вицмундирах, адвокаты в сюртуках с портфелями, какой-то офицер с ординарцем.

Мы вошли через боковой вход. Длинный коридор с каменным полом, высокие потолки, запах бумаги. Стены выкрашены масляной краской в оттенок тёмно-зелёного, который встречается только в государственных учреждениях и нигде больше. На скамьях вдоль стен сидели какие-то люди — мужики в армяках, бабы в платках, мелкие чиновники с измятыми лицами. Кто-то дремал, кто-то тихо переговаривался.

Рыжеусый городовой провёл меня мимо нескольких дверей, остановился перед одной — обычной, без таблички — и постучал.

— Войдите! — раздался негромкий голос.

Кабинет оказался маленьким — два на три сажени, не более. Стол, два стула, шкаф с папками. Окно выходило во внутренний двор, и света давало мало. Горел электрическая лампа. На столе виднелся стакан остывшего чая с лимонной долькой.

За столом сидел человек в штатском. Лет сорока, с продолговатым сухим лицом и коротко подстриженными усами. Одет в тёмный сюртук, без мундира, без знаков отличия. Волосы гладко зачёсаны назад. Глаза серые, неподвижные, как у рыбы. Он смотрел на меня, не мигая. Неприятный взгляд. Смотрит, как на вещь. Как на документ, который можно перечеркнуть и выбросить.

— Дмитриев? — спросил он.

— Так точно.

— Садитесь. — Он кивнул на стул перед столом, потом повернулся к городовым. — Свободны. Подождите в коридоре.