Знахарь VIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 28

Я присел на край свободного пространства у койки Марны и посмотрел на женщину. Её серые глаза следили за мной без страха, но с настороженностью, которая не исчезла со вчерашней ночи.

— Марна, мне нужно задать вам ещё несколько вопросов. Если чувствуете, что устали, скажите.

— Я не устала. — Голос хриплый, надтреснутый, но ровный. — Я два дня пролежала внутри этой штуки. Устать там не получается, только ждать.

— Вчера вы рассказали про глубину. Камень, корни, темноту. Сегодня я хотел бы уточнить: вы видели это как картинку? Как сон? Или как-то иначе?

Марна помедлила. Её пальцы перебрали край одеяла, и я заметил, что на тыльной стороне левой кисти остался едва заметный серебристый рисунок, похожий на прожилку листа. Остаточный след контакта с двадцать седьмой частотой. Надо будет проверить, сойдёт ли он за следующие дни.

— Не как картинку, — Марна заговорила медленно, подбирая слова. — Скорее как… присутствие. Я была внутри, и это место было вокруг. Не сон, потому что во сне ты можешь проснуться, а здесь просыпаться некуда. Ты просто есть, и место тоже есть, и оно тебя не замечает.

— Но вы видели конкретные вещи. Стены. Колодец.

— Да. Колодец шёл вниз. Спиральный. Стенки покрыты серебряными линиями, как вены на руке, только тоньше. Они светились наверху и тускнели по мере спуска. На какой-то глубине свет исчезал совсем, и дальше была просто темнота. Но колодец продолжался. Я чувствовала, что он уходит ещё глубже, намного глубже, чем могу представить.

Описание совпадает с видением Глубинного Узла, которое я получил при первом контакте с Реликтом ещё в пятом томе моей здешней жизни. Пустая камера на глубине. Серебряные прожилки. Угасание света. Пустое углубление в полу, из которого что-то было изъято или из которого что-то ещё не вернулось.

— А внизу? На дне? — я постарался, чтобы голос звучал ровно, как у врача, а не как у человека, который знает, что услышит.

Марна прикрыла глаза. Её ресницы дрогнули, и я увидел, как под веками быстро двигаются зрачки, словно она заново переживает увиденное.

— Камера большая. Стены гладкие, как отполированный камень, но не каменные — что-то другое — живое, но не растительное. Пол ровный. Посередине углубление в полу круглое, пустое. Размером с… — она раскинула руки, показывая окружность диаметром около полутора метров. — И стены вокруг этого углубления были покрыты знаками.

Рен выпрямился на табурете. Его сплетённые пальцы разомкнулись, и правая рука потянулась к поясу, где лежали береста и угольный карандаш.

— Какими знаками? — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.

— Много. Десятки. Может, сотни. Они были вырезаны в стенах. Не нарисованы, а выдавлены, как печати на воске. Я не запомнила все, но один… один был ярче остальных. Он горел. Даже когда всё остальное было тёмным, он продолжал светиться.

— Можете нарисовать?

Рен молча протянул бересту и карандаш. Марна взяла их, и её рука дрогнула, но не от слабости. Она закрыла глаза, вдохнула и начала чертить.

Линия пошла неровно, дрожащей дугой, которая обогнула невидимый центр и замкнулась в петлю. Вторая линия перечеркнула первую наискось. Третья выгнулась в форме, напоминающей открытую ладонь или раскрывающийся бутон. Марна рисовала с закрытыми глазами, и каждое движение карандаша становилось увереннее, пока последний штрих не лёг на место с решительностью, несовместимой с дрожащей рукой.

Она открыла глаза и положила бересту на одеяло.

Я посмотрел на рисунок. Золотые строки вспыхнули мгновенно.

Язык Серебра: 14-е слово зафиксировано

Источник: внешний (память субъекта «Марна»)

Перевод: [Открой]

Контекст: императивный

Связь с Глубинным Узлом: 96%

Императив, вырезанный в стенах камеры на дне спирального колодца под побегом. Камеры, которую я видел пустой. Камеры, к которой стремится сущность размером с гору.

Рен наклонился вперёд, рассматривая символ. Его лицо не изменилось, но угольный карандаш, который он взял, чтобы скопировать рисунок на свою бересту, хрустнул в пальцах. Грифель треснул и раскрошился на одеяло Марны мелким чёрным порошком.

Инспектор посмотрел на сломанный карандаш так, словно тот предал его лично. Достал из кармана мундира второй и скопировал символ ровными чёткими линиями на свою бересту, не глядя на Марну и не комментируя.

— Этот символ был единственным светящимся? — я вернулся к Марне.

— Единственным, который я запомнила. Были и другие, много других. Но когда стена отпустила, они стёрлись. Остался только этот. — Марна провела пальцем по рисунку на бересте. — Он как будто хотел, чтобы я его запомнила.

— Или не он, — негромко вставил Рен. — А то, что управляло стеной.

Марна повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло нечто, что я опознал бы в прежней жизни как начало посттравматической рефлексии. Она только сейчас начинает осознавать, что пережила.

— Инспектор, внутри было пусто. Не пусто как в комнате без мебели — пусто как в ящике, из которого вынули содержимое. Углубление в полу ждёт давно — может, сотни лет или дольше.

Я молча обработал информацию. Камера с гладкими стенами, пустое углубление, символы-императивы на стенах. «Открой». Побег наверху, как дверь без замка. Сущность снаружи, возвращающаяся к своему месту. И между ними я — живой ключ, который ещё не понимает, как именно его вставят в скважину и переживёт ли он поворот.

— Марна, отдыхайте. Я зайду вечером.

Женщина кивнула и откинулась на подушку. Её глаза закрылись раньше, чем я встал, и дыхание замедлилось в течение нескольких секунд. Истощённый организм забирал свой долг.

Рен поднялся следом за мной и вышел из лазарета. На пороге он остановился и обернулся, чтобы бросить последний взгляд на своих стражей, лежащих на грубых деревянных койках в деревенской пристройке на краю цивилизации. Два подчинённых, которых он привёл сюда, и за которых несёт ответственность.

Мы вышли на воздух.

…

Утро в Пепельном Корне выглядело обманчиво нормальным. Серый свет просачивался через кроны, ложился косыми полосами на утоптанную землю и высвечивал каждую деталь деревенского быта. Старая Мару развешивала на верёвке постиранные тряпки у своего дома, подслеповато щурясь на узлы. Двое детей из семьи Корнов, семилетняя Динка и её младший брат, гоняли палкой грибной мяч по центральному кругу, огибая Обугленный Корень с визгом, от которого у меня зазвенело в ушах. Один из беженцев Гнилого Моста, чьё имя я никак не мог запомнить, деловито чинил прохудившуюся крышу общего амбара, прилаживая кусок коры и приколачивая его с методичностью, которая выдавала профессионального плотника.

На первый взгляд, обычный день. На второй, если включить Витальное зрение, картинка менялась радикально. В шестистах четырнадцати метрах к юго-востоку стояла стена невидимой аномалии, пульсирующая на двадцать седьмой частоте. У ворот побег Реликта светился серебром с фоном тысяча четыреста двадцать процентов. Мох вокруг него загустел до такой плотности, что напоминал серебристый войлок. А на вышке у ворот сидел Аскер и наблюдал за лесом с выражением, которое я видел у него в первый раз.

Староста нервничает. Когда Аскер нервничает, деревня это чувствует. Когда деревня это чувствует, начинается шёпот. Когда начинается шёпот, появляется Хорус со своим бунтом.

Надо поговорить с Аскером, но сначала Рен.

Инспектор шёл впереди, и я догнал его у частокола, в точке, максимально удалённой от побега и от наблюдательных вышек. Рен выбрал это место не случайно — здесь мох на стенах частокола был тоньше, ветви деревьев за оградой не нависали, и звук не отражался от построек. Идеальная точка для разговора, который не должны услышать восемьдесят семь пар ушей.

Рен остановился, развернулся ко мне и скрестил руки на груди. Утреннее солнце, пробившееся через просвет в кронах, высветило его лицо, и я впервые заметил, что у инспектора пятого Круга есть веснушки — мелкие, едва видимые, рассыпанные по переносице. Деталь, которую давление и авторитет обычно затеняют, но усталость обнажила.