Знахарь VIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 52

Чуть дальше, на повороте, я увидел четвёртый отпечаток.

Пальцы у неё были тоньше моих, ладонь уже, и отпечаток этот не оплавился, а просто остался, как остаётся след мокрой ладони на стекле. Она прошла здесь вверх часа полтора назад, поднимаясь, пока я спускался, и мы разминулись где-то в толще коридора, не заметив друг друга.

Я приложил свою ладонь рядом с её следом. Моя была больше почти вдвое. Я подумал про неё так, как думают про пациентку, которую передаёшь коллеге и знаешь, что больше не увидишь: живи где-нибудь подальше от столицы, научись варить суп, забудь, кем тебя делали, и дотяни до скучной старости. Больше я ничего не мог ей дать.

Вторая дверь пропустила меня быстрее первой. Символ «ближе» был мягче на ощупь, и створки разошлись почти нетерпеливо.

Фиксация личности: 86%.

Ярус 3.

Здесь меня впервые попытались обмануть.

Дверь с символом третьего слова стояла прямо, массивнее предыдущих, и символ на ней горел властно. «Разбуди». Я поднял ладонь, и система, всегда молчаливая на важных переходах, вдруг подала голос золотом:

ВНИМАНИЕ: слово №6 в старой версии противоречит слову №16 в прямой передаче Спящего.

Произнесение слова №6 без коррекции: создаст вектор пробуждения.

Рекомендация: ввести коррекцию через встречный символ.

Я стоял и думал. В прежней жизни я подписывал согласие на операцию, и под каждым пунктом формы стояла строка для комментария — комментарий врача, который снимает часть ответственности, если операция пойдёт иначе. Я подписывал тысячи таких бумаг.

Правой ладонью я приложил узор-ключ к символу «разбуди». Левой, с побегом в горшке, я опустил стебель и кончиком листа-клинка начертил на двери ниже и правее второй символ, «не буди», шестнадцатое слово. Тонкая серебряная линия легла поверх древесины, как подпись врача под согласием.

Дверь колебалась. Я видел через Витальное зрение, как внутри мембраны идёт спор двух противоречивых команд, и как эти команды гасят друг друга не полностью, оставляя щель. Через эту щель можно было пройти.

Обнаружен конфликт протокола.

Носитель ввёл коррекцию.

Принято условно.

Створки разошлись медленнее, чем на первых двух ярусах, и за ними воздух пах чуть иначе.

Я переступил порог. Лист-клинок побега на моей левой ладони на секунду распрямился, как если бы он выдохнул.

Фиксация личности: 78%.

Ярус 4.

До четвёртой двери я шёл долго. Коридор здесь стал шире, и эхо моих шагов отставало от самих шагов на полсекунды, будто звук задерживался, проверяя, кому принадлежит.

Я шёл и чувствовал наверху Лиса.

Его вторичная сеть держала побег на двадцать седьмой частоте. Струна дрожала. Мальчик работал на пределе, каналы его трескались по краям, и через Витальное зрение я мог различить тонкие серебряные трещины, расходящиеся от его ключиц к плечам.

Я послал ему короткий встречный импульс. Благодарность и разрешение отпустить, если будет совсем плохо.

Лис импульс принял. Я почувствовал, как на мгновение трещины остановились, как его дыхание выровнялось, а потом он не отпустил связь.

Это его выбор, и я не имею права его отменять. Я думал это как врач, потому что как человек я бы сейчас рванул наверх, оттолкнул Горта и снял руку мальчика со ствола силой.

Четвёртая дверь стояла на небольшом возвышении. Символ «помоги» горел приглушённо, будто стеснялся собственного смысла. Я приложил ладонь, и створки разошлись без сопротивления, и я понял, что на этом ярусе никто не пытается меня проверить. Здесь меня просто пропускали.

Фиксация личности: 69%.

Ярус 5.

Коридор изменился.

Стены перестали быть монолитными. Они истончились до прозрачности, и за ними стало видно то, что должно было оставаться невидимым. Я остановился и посмотрел вбок, и впервые за весь спуск у меня дрогнули колени.

За стенами, в толще корней Виридис Максимус, висели фигуры.

Не мёртвые и не живые — свёрнутые в позе зародыша, ладонями к груди, с опущенными головами. Маленькие, в мой рост или чуть больше, но свёрнутые так плотно, что казались ещё меньше. Десятки их я видел с одной стороны коридора, и ещё десятки с другой, и если отвести взгляд и посмотреть глубже в породу, их становилось больше — сотни, может быть, тысячи, уходящие в темноту слоями, как камни в стене.

Предыдущие носители всех эпох. Все те, чьи осколки Семени рассеивались слишком рано или слишком поздно и не находили дороги домой. Они остались висеть между, ждали, и ожидание это было старше любых человеческих понятий о терпении.

Один из них поднял голову, когда я проходил мимо.

Я присмотрелся через стену. Лицо было сморщенное, тёмное, с седой бородой и носом, сломанным когда-то давно и сросшимся криво. Я знал это лицо. Я видел его на портрете, который висел в моей мастерской до того, как я снял его и убрал на полку, потому что смотреть в глаза предшественнику каждый вечер было неловко.

Старый Наро.

Алхимик, чей дом я унаследовал, чьи записки я разбирал по вечерам, чьи инструменты я держал в руках каждый день. Он смотрел на меня через прозрачную стену из другого коридора, и на его лице была не радость и не удивление, а то спокойное узнавание, с каким встречают соседа, которого давно ждали к ужину.

Его губы шевельнулись. Звука не было, но я различил по артикуляции:

— Долго же ты шёл, сосед.

Я остановился. Лист-клинок побега в моей левой руке чуть повернулся в сторону Наро, приветствуя.

— Шёл как мог, — произнёс тихо, вслух, хотя знал, что он не услышит ушами.

Наро улыбнулся и медленно опустил голову обратно на грудь. Его ждали. Меня тоже, но дальше.

Пятая дверь пропустила меня молча. Символ «не один» прошёл у меня под ладонью тёплой волной, и я понял буквальность этого слова. Я действительно не один — нас сотни, и я шёл за всех.

Фиксация личности: 54%.

Ярус 6.

Здесь воздух кончился.

Я заметил это не сразу. Сначала мне показалось, что коридор стал теснее, и я стал экономить дыхание. Потом обратил внимание, что дыхание у меня не ускоряется, как должно было бы ускориться при кислородном голодании. Пульс держался на семидесяти. Голова была ясная.

Остановился и положил правую ладонь на стену.

Лёгкие тянули серебро прямо из древесины. Тонкими капиллярными ниточками оно входило через кожу на моей груди и спине, растекалось по альвеолам изнутри и заменяло кислород, как переливание замещает потерянную кровь. Тело работало на новой биохимии, о которой ни один учебник в прежней жизни не подозревал.

Я сделал ещё несколько шагов и остановился снова.

Рубцовый Узел пульсировал синхронно с чем-то огромным внизу. Ритм у него был медленнее моего раз в двадцать, и мой собственный пульс начал подстраиваться под этот медленный такт, будто мелкая волна ложится на крупную и забывает про собственную частоту.

Дверь шестого яруса была ниже всех предыдущих. Мне пришлось наклониться, чтобы приложить ладонь к символу «подо мной». Створки разошлись, и за ними начался последний виток.

Фиксация личности: 37%.

Я перестал помнить, как меня звали в прежней жизни.

Это не было провалом памяти в медицинском смысле. Это было мягкое вычёркивание, как вычёркивают из списка имя, которое больше не нужно. Имя коллеги из ординатуры, с которым я пил кофе в семь утра перед большими операциями. Имя профессора, у которого я защищался. Имя женщины, которую я мог любить, если бы у меня было на это время. Все они стояли на полке памяти, и кто-то медленно снимал их одно за одним и уносил.

Я помнил деревню. Пока. Я помнил Варгана, Лиса, Горта. Я попробовал вспомнить имя старосты, и это имя ускользнуло на секунду, на две, и только на третьей вернулось — Аскер. Я удержал его зубами, как удерживают последний кусок верёвки над пропастью.

Ярус 7.

Последняя дверь не была дверью.

Я вышел из коридора на маленькую площадку перед ней и остановился. Серебряные корни сходились сверху и снизу, образуя овал, и в этом овале лежали длинные изогнутые нити, похожие на ресницы. Ресницы из тонких корней, переплетённых втрое. А под ресницами, за ними, угадывалась выпуклость — взгляд.