Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей - Страница 366

Это была надежда, и Георгий понимал её хрупкость. Но ничего другого у него не оставалось.

– Отец, ты чего задумался? – голос Романа вернул его в реальность. – Тебе налить?

Георгий моргнул и посмотрел на младшего сына, который стоял рядом с бутылкой вина и улыбался. За его спиной жена продолжала засыпать Наталью вопросами, а Александр сидел рядом с женой и держал её за руку.

– Наливай, – кивнул Георгий и поднял бокал. – За моего внука.

– Или внучку, – поправила жена, не отрываясь от допроса Натальи.

– За моего внука, – с нажимом повторил Георгий и все рассмеялись.

В этот момент дверь столовой распахнулась и в зал вбежал слуга. Его лицо было белым и он, забыв все правила приличия, выпалил прямо с порога:

– Ваше сиятельство, вас срочно к телефону! Из министерства обороны!

За столом стало тихо. Жена замолчала на полуслове, Наталья сжала руку Александра, а Роман медленно поставил бутылку на стол.

Георгий поднялся, аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой и вышел из столовой. Телефонный аппарат стоял в кабинете, и пока Георгий шёл по коридору, он слышал за спиной мёртвую тишину – семья ждала, затаив дыхание.

Он снял трубку и выслушал сбивчивый доклад одного из генералов. С каждым словом в трубке лицо Георгия становилось всё неподвижнее, а рука, сжимающая трубку, побелела в костяшках. Он задал два коротких вопроса, получил два коротких ответа, положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на стену перед собой.

Потом вернулся в столовую. Четыре пары глаз уставились на него.

– Что такое, отец? – спросил Роман, первым заметив стеклянный взгляд графа.

Георгий не сразу ответил. Он стоял в дверном проёме, и идиллия, которой он любовался минуту назад казалась теперь чем‑то бесконечно далёким и хрупким.

Он медленно повернулся к сыну и тихо произнёс:

– Кажется, началось.

Глава 21

        Москва. Купеческий зал Гостиного двора. Несколькими днями ранее      

Совет московского боярства собирался в этом зале уже третий век подряд. Дубовые стены, потемневшие от времени, помнили ещё споры о наполеоновских контрибуциях, а массивный стол, за которым сейчас сидели двадцать шесть человек, по преданию, был вырезан из цельного дуба, поваленного молнией в год основания первой московской мануфактуры.

Впрочем, преданиям в этом зале верили ровно до тех пор, пока они не мешали делать деньги.

– Господа, я повторяю в третий раз и могу повторить в тридцатый: это не наша война, – купец Савельев, грузный мужчина с густой бородой и перстнями на каждом пальце, говорил спокойно и уверенно, как человек, привыкший к тому, что его слушают. – Пускай они там сами варятся в своём котле интриг. Петербург – это столица, а столица – это змеиная яма, в которую лезут только дураки и честолюбцы. Мы – ни то ни другое.

По залу прокатился одобрительный гул. Несколько купцов застучали ладонями по столу в знак согласия.

– Это уже не первая попытка переворота и не последняя, – продолжал Савельев, оглядывая собравшихся. – И каждый раз находились те, кто бросался поддерживать одну из сторон, а потом терял всё, когда побеждала другая. А Москва стояла и стоять будет, потому что мы не лезем в чужие дрязги. Более того, это отличный повод для нас заработать. Пока они там грызутся, мы скупаем активы по дешёвке!

– Верно! – крикнул кто‑то из дальнего конца стола.

– Пусть хоть десять императоров сменится, деньги – вечны! – поддержал другой.

Морозов слушал всё это, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди, и с каждым словом Савельева его лицо наливалось краской. Когда одобрительные выкрики стихли, он поднялся. Стул за его спиной отъехал и с грохотом ударился о стену. Морозов был человеком крупным, и когда он вставал, это замечали все.

– Заработать, – повторил он, и в его голосе было столько презрения, что Савельев поморщился. – Заработать! Вот оно что, значит. Страна трещит по швам, а мы будем скупать активы по дешёвке. Молодцы, нечего сказать. Отцы и деды наши нами бы гордились.

– Михаил, не надо тут пафосных речей, – поморщился Савельев. – Мы люди деловые, давайте по существу.

– По существу? – Морозов ударил кулаком по столу и несколько чашек подпрыгнули на блюдцах. – Вот тебе по существу, Фёдор! Москва – крупнейший город империи. Богатейший. Мы кормим половину страны, одеваем армию, строим заводы и дороги. И при всём этом нас не слушают! Не спрашивают! Даже не считают нужным уведомить, когда принимают решения, которые касаются наших людей и наших денег!

– Ну и что? – пожал плечами Савельев. – Зато нас и не трогают.

– Не трогают! – Морозов развёл руками так широко, что сидящие рядом отшатнулись. – Да они нас просто не замечают! Для Петербурга мы – огромный денежный кошелёк, из которого можно тянуть сколько влезет! Они знают, что мы уткнём головы в песок и не будем высовываться, поэтому и считают что вправе решать судьбу страны, не считаясь с нашим мнением! Когда последний раз кто‑то из Петербурга спрашивал у Москвы, чего она хочет? Когда?!

В зале повисла тишина. Морозов обвёл зал тяжёлым взглядом.

– Я вам скажу когда. Никогда. Потому что они привыкли, что мы молчим. Привыкли, что мы считаем барыши, пока они решают, кому править. А мы молчим и молчим, и с каждым годом нас слышат всё меньше, потому что зачем слушать того, кто не открывает рта?

– Морозов, ты предлагаешь нам лезть в драку, в которой мы можем потерять всё, – подал голос Кузнецов, молодой промышленник, владевший тремя заводами на Урале. – У нас нет армии, нет политического влияния в столице. Что мы можем?

– Мы можем показать, что мы есть! – рявкнул Морозов. – Что Москва – это не сундук с деньгами, а город, за которым стоят люди! Люди, которые хотят решать судьбу своей страны и готовы нести за это ответственность!

– Красивые слова, – раздался негромкий голос из дальнего угла стола.

Все обернулись. Старый боярин Демидов, который всё это время молчал и пил чай из блюдца по старинке, аккуратно поставил чашку и посмотрел на Морозова. Демидову было за восемьдесят, он помнил три смены правительства и пережил два покушения, и когда он открывал рот, зал замолкал.

– Красивые слова, Михаил Игнатович, – повторил Демидов. – Но я за свою жизнь слышал красивых слов столько, что ими можно вымостить дорогу до Владивостока. Меня интересует другое. Что конкретно вы предлагаете?

Морозов выпрямился и посмотрел старику прямо в глаза:

– Я предлагаю идти на Петербург.

Зал взорвался. Кто‑то вскочил, кто‑то закричал, Савельев схватился за голову. Морозов поднял руку и переждал шум.

– Не воевать! – громыхнул он, перекрывая гвалт. – Слушайте меня! Не воевать – показать! Показать, что Москва пришла и с нашим мнением надо считаться. Мы соберём колонну, мы войдём в столицу и мы сядем за стол. Не как просители, а как равные. Чтобы каждый в этой стране видел: Москва больше не молчит.

– С колонной? – Кузнецов побледнел. – Какой колонной?

– А вы думали я на извозчике приеду? – усмехнулся Морозов. – У меня три завода, на которых стоит техника, и люди, готовые за мной пойти. У Семёнова – небольшая армия. У Белозёрова – охранные дружины. Мы соберём колонну, которую будет видно из космоса, и пусть попробуют нас не заметить.

– Это безумие, – прошептал Савельев.

– Это Москва! – отрезал Морозов. – Безумие – это сидеть и ждать, пока за нас всё решат!

Демидов долго молчал, глядя на Морозова из‑под кустистых бровей. Потом перевёл взгляд на Савельева, на Кузнецова, на остальных, и в его старых, выцветших глазах промелькнуло что‑то, чего там не было уже очень давно.

– Знаете, Михаил Игнатович, – медленно произнёс он, – мой дед говорил: если москвич сидит тихо, значит он копит деньги. А если москвич встал из‑за стола, значит закончились либо деньги либо терпение. Что из двух у вас?