Кающаяся (ЛП) - Абнетт Дэн - Страница 72

Сидя в тишине в карете, я наблюдала за маленькими звездочками на окне. Мне хотелось смотреть на город, проносящийся мимо, но это оказалось невозможным, поскольку за стеклом его не было видно, и я сосредоточила внимание на капельках, прокручивая в голове маршрут: мы двигались от Плаца Гекубы, расположенного во дворах академии, там я поймала экипаж, потом ехали вверх по Холму Антиум, мимо военного мемориала Круг Ипрус, затем вниз по Патерпат Роу, мимо высоток и перекрестка Столла, после выехали на шоссе, ведущее к улице Акремайл. Повозка затряслась, словно детская погремушка, колеса застучали и соприкоснулись с дорогой. Звездные капли продолжали падать на стекло.

Я все обдумывала печальную историю Вальтура Аулая. Она была полна стыда и сожаления. Я представляла себе множество концовок карьеры в Ордо, таких как смерть на службе, отстранение от должности, становление еретиком — но конец его службы даже для меня стал неприятным сюрпризом. Просто планомерное стирание информации о том, кем он когда–то был.

А он — один из Ордо Маллеус, или, по крайней мере, был им когда–то. Подающий надежды начинающий инквизитор. Вот что он мне рассказал в тени монастырей Академии. Он прибыл в Санкур сорок лет назад, чтобы опознать известного еретика. Это все, что мужчина мне рассказал. Известный еретик. Аулай — и в этой части вынужденной исповеди ему действительно тяжело было признаться — сейчас даже не мог вспомнить имя человека, которого когда–то искал.

Мне стало интересно, помнит ли он свое настоящее имя. Ведь этот человек прибыл в город тайно, серьезным инквизитором Аулаем, приняв облик талантливого гравера, чтобы легко вписаться в богемный круг Королевы Мэб, который сорок лет назад рос и процветал. Он превосходно играл свою роль, погрузившись в образ этой жизни, следуя тому или иному примеру, он выбирал что делать и как использовать определенные таланты, коими он обладал. У него был неподдельный интерес к гравировке, поскольку он обучался этой профессии еще до вербовки в Ордос. Он действительно обладал как интересом, так и чутьем, и с годами преуспел в этой профессии, завоевав признание и комиссионные, что лишь укрепило прикрытие и дало доступ к благородным домам из высшего общества. Там он и связался с распутником Крукли.

И стал самим собой. Прожил эту часть жизни так детально, с таким наслаждением, что каждый элемент настоящего «я» медленно изменялся, подобно тому, как минералы в земле превращают погребенные кости в окаменелости. Полагаю, Аулая соблазнил не порочный варп, как можно было подумать, а развратная и дурманящая жизнь, которой тот себя всецело отдал. Крукли был печально известен из–за своего своенравного поведения. Аулай стал алкоголиком, и после этого каждый день его жизни проходил в дурманящей алкогольной дымке. Он связался с Крукли и его дружками, окунулся с головой в эзотерическую скрытую жизнь города, общался с герметиками, тайными орденами, закрытыми сообществами, всеми теми, кто жил в пограничных областях городской культуры. Он так давно потерял связь с наставниками, и теми членами конклава, которым должен был слать отчеты.

Аулай сказал мне, что Крукли слишком часто пересекал грань. Из этого рассказа я поняла, что проступки Аулая прекратили в какой–то непостижимый момент быть … причиной, позволявшей сблизиться с мятежниками, за которыми он охотился, и произошло обратное — смутное знание того, что он занимался «очень важными делами Ордоса» стало оправданием его порочности.

С болью в глазах, Аулай поведал мне, что теперь едва помнит, каким человеком он был когда–то. Моя розетта шокировала его, взбаламутила старый, густой осадок. Вальтур Аулай не боялся, что какие–то тайные еретические мысли будут раскрыты. Он боялся только того, что Ордос наконец–то пришел за ним, чтобы упрекнуть в проступках и отчитать за осквернение клятвенного пути.

А потом и наказать за множество коррупционных преступлений и жалких проступков, что он совершил вследствие этого.

Конечно, я заверила Аулая, что это в мои обязанности не входило. Очень строго сказала, что закрою глаза на его прискорбное поведение, но только если он будет держаться в стороне от расследования. Он не должен вмешиваться, отвлекать меня, и даже заикаться о том, что произошло. Я была уверена, что Реннер и ангел смогут уберечь эту парочку от неприятностей, но так же взяла и с самого Аулая обещание держать Крукли на коротком поводке. Или, как я сказала, я без колебаний сдам бывшего инквизитора властям Ордо, как жалкого и слабого духом рецидивиста, предавшего честь и достоинство службы.

Не из–за тяжких преступлений. Даже не из–за дикой ереси или дьявольских крайностей. Просто из–за простой и жалкой слабости, присущей каждому человеку. И Ордос ликвидирует его.

Из–за той истории у меня упало настроение. И теперь я чувствовала апатию и уныние. Слишком хорошо мне известно, насколько сильно можно погрузиться в образ. В моей жизни было так много подобных прикрытий. Мне доводилось носить разные имена, скрываться за разными лицами, разными историями, иногда в течении нескольких недель, а иногда и нескольких месяцев подряд. Я подсознательно, даже не задумываясь, отзывалась на другое имя. Думаю, что я могла попросту слиться с некоторыми из этих обличий, и никогда больше не проявиться вновь.

Ибо не существовало никакого «я», которое можно было бы показать. Да я и никогда не знала настоящей себя, всегда существовал лишь перечень вопросов, но на них не было ответов. Я практически презирала Аулая за это: он обладал истинной личностью, подлинным «я», и он довольно беспечно потерял все это, так что любой последующий проблеск являлся ничем иным, как постыдным шоком. Он обладал настоящей жизнью, и просто избавился от нее.

Трясясь от движения экипажа, я убедила себя в том, что истина находится в моих руках. В последние несколько часов, день или два, ситуация начала проясняться, появились ответы, и некоторые из них даже доходили до абсурдного масштаба и значения. Я чувствовала, как приближаюсь к точке пересечения, когда все звезды наконец–то выстраиваются в ряд после стольких лет и образуют закономерность.

Большая часть этой правды, несомненно, касалась именно Короля в Желтом, великой и тайной войны, в которой мы принимали участие. Ответы, которые имели бы значение для многих, возможно даже, для каждого человека в Империуме Бога-Императора. Эти ответы могли изменить судьбу целых миров.

Но некоторые из них предназначались лишь мне — эти короткие ответы касались только меня и имели значение лишь для меня. Но и они, как ни странно, казались весьма глубокими. Я едва могла поверить во внезапное чувство свободы, которое испытала, показав розетту Анвенсу и мэм Матичек, произнеся свое настоящее имя вслух. Я сняла маску Виолетты Флайд, да и все остальные маски, которые носила, и открыла правду. Вот кто я — Бета Биквин, слуга Ордоса. Никаких больше масок, никакого притворства.

Это — освобождение. Впервые в моей необычной жизни у меня появилась моя истинная личность.

И настоящая цель. Хотя я и волновалась о том, что случилось с Гидеоном, и что же заставило его срочно призвать меня, я знала, что иду к нему с находками, представляющими реальную ценность. Ценность заключалась в том, что я узнала у мэм Мордаунт, в том, что я видела в Доме-Колонне, и даже в том, что узнала от Фредди Дэнса. Я еще не докопалась до истины, пока нет, но добилась гораздо большего прогресса, чем Гидеон и Грегор за все годы работы над этим делом.

И что за истина это была.

Я наблюдала за зведами-каплями, стекающими по окну. Блики света на стекле. Наконец–то мне удалось разгадать тайну, возможно, зайти достаточно далеко, чтобы увидеть некоторые из тех далеких звезд, тех созвездий, за которыми слепой Фредди наблюдал в телескоп. Иные небеса, иное место, иная реальность, которая, теперь–то я была уверена, являлась более порочной и не менее важной, чем эта, но все–таки оставалась скрытой.

Тогда, кажется, меня и осенила эта мысль. Единственной подсознательной подсказкой являлась кромешная тьма снаружи, фальшивые звезды-капли дождя, грязное стекло. Я подумала о Фредди Дэнсе, слепом, но все же видящем. Подумала о том, как он приложил незрячие глаза к телескопу и смог увидеть, вопреки всей вероятности, истину, которую никто другой увидеть не смог. И тут же, я вспомнила те слова, что старик сказал мне: «Стекло никогда не лжет».