Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 10

Лес. Густой, тёмный, мокрый. Край Дикой Зоны, одного из тех мест, где четыреста лет назад упали метеориты и где до сих пор фонит остаточной Силой. Ни соседей, ни корпоративных дронов, ни любопытных глаз. Только деревья, дождь и лёгкое, почти неуловимое покалывание на коже, как слабый статический разряд.

Я стоял в дверном проёме, вдыхал запах мокрой хвои и смотрел на бурьян, за которым шумел лес.

Здесь будут просторные уличные вольеры для крупных химер. Здесь будет выход для зверей, которым нужен свежий воздух и открытое пространство. Здесь, на границе с Дикой Зоной, я смогу принимать фералов, которых больше никто не возьмёт, потому что ни одна городская клиника не справится с нестабильным диким Ядром в черте жилого квартала.

А когда-нибудь, не через месяц и не через год, но когда-нибудь, всё это вместе станет первым в истории независимым Фам-центром. Не корпоративным и не синдикатским. Не принадлежащим ни одной из тех структур, которые выжимают зверей.

Моим. Свободным. Единственным местом, где измученных, сломанных, списанных тварей будут лечить не потому, что за это платит Гильдия, а потому, что так правильно.

Все это также принадлежало Панкратычу. И когда мы подписывали договор, то мельком обсудили и эти помещения. Он был не против. Сказал: «Все равно пустуют! И никто не берет!»

Так что перспектива вырисовывалась знатная.

Мечта красивая. Контрастировала она с реальностью примерно так же, как чертёж дворца контрастирует с кучей кирпичей и лужей цемента. Но мечта — это вектор. Без неё кирпичи так и останутся кучей.

Я закрыл дверь, задвинул засов и пошёл обратно через пустые гулкие комнаты. Мои шаги гулко отдавались от бетонных стен, и на секунду мне показалось, что эхо звучит не как «тук-тук», а как «потом-потом-потом».

Приёмная встретила меня запахом гари и чёрным пятном на полу. Из мечтателя я мгновенно превратился обратно в человека. Со шваброй!

Нашёл в углу ведро, жёсткую щётку и тряпку. Набрал воды. Опустился на колени и принялся отдирать расплавленный линолеум, который, казалось, сросся с бетоном и сдаваться не собирался.

Работа была тупая, монотонная и почему-то именно поэтому успокаивающая. Скрёб, тёр, отдирал, снова скрёб. Минуту назад я мысленно строил высокотехнологичный Фам-центр с вольерами и сканерами, а теперь стоял на карачках и воевал с линолеумом.

Впрочем, одно другому не мешает. Все великие стройки начинаются с уборки.

Пока руки работали, голова думала о Валентине Степановне и её опавших безе. Надо бы купить коробку хороших конфет и пойти сдаваться.

Извиниться за дым, за шум, за общее впечатление, которое мой Пет-пункт произвёл на окрестности в первый же день работы.

Добрососедские отношения на отшибе — это не вежливость, а стратегия выживания. Одна жалоба в инспекцию, и мне прилетит проверка, которую моя криво заламинированная табличка не переживёт.

Конфеты. Значит, ещё одна статья расходов. Я мысленно добавил её к списку в тетради и тут же пожалел, что сделал это, потому что список и без конфет выглядел как приговор.

Линолеум наконец поддался. Не весь, но самое чёрное, вздувшееся пятно удалось отскрести до более-менее приемлемого состояния. Остался тёмный след, но хотя бы не воняло.

Я встал, разогнул спину, которая хрустнула так, будто мне снова шестьдесят, и отставил ведро.

Швабру прислонил к стене. Вытер руки. Оглядел приёмную. Чище. Не идеально, но чище. Колокольчик висел на гвоздике, бинт лежал на полке, пол был мокрый, но уже не чёрный. Сойдёт.

Я подумал, что сейчас самое время заварить ещё одну кружку чая, сесть и спокойно составить план на завтра. Найти объявления о продаже дешёвого оборудования. Посмотреть, сколько стоит самый паршивый вольер. Прикинуть, где взять клиентуру, которая будет платить, а не приносить бесхозных барсят и чужих саламандр.

Нормальный человек, конечно, сначала составил бы бизнес-план, просчитал бы бюджет, нашёл бы поставщиков и только потом снимал помещение. У меня план был, и бюджет просчитан, и поставщики на примете, шестьдесят лет опыта не пропьёшь.

Просто я сделал всё в три раза быстрее, чем следовало, потому что каждое утро завтракал с родителями и знал, как именно они умрут. Папа шутил за столом, мама наливала чай, а я сидел напротив и не мог проглотить ни куска, потому что видел не их лица, а даты.

Нужно было уехать. Не «хорошо бы», не «со временем», а прямо сейчас, иначе я бы сломался. Поэтому подписал аренду раньше, чем довёл план до ума. Ничего, план догонит. Главное — не сидеть за тем столом.

Чайник как раз начал свой привычный надрывный вой, когда входная дверь распахнулась с таким грохотом, что колокольчик, только-только повешенный обратно на гвоздик, снова сорвался и улетел под стеллаж.

На пороге стоял парень. Мокрый настолько, что с него не текло, а лилось, как будто он не шёл по улице, а плыл. Невысокий, жилистый, с острым лисьим лицом и бешеными глазами, в которых одновременно читались паника, азарт и полное отсутствие инстинкта самосохранения.

Саня. «Шустрый». Мой друг детства, мелкий контрабандист, авантюрист и человек, у которого понятие «нормальный вторник» включало примерно всё, от побега с рынка магической фауны до проникновения на запретный склад Синдиката.

В руках он с явным трудом удерживал тяжёлый брезентовый свёрток, который дико дёргался и издавал звуки, не предвещавшие ничего хорошего. Что-то среднее между рычанием, шипением и звуком, с которым лопается воздушный шар, наполненный гравием.

— Миха! — выдохнул Саня, и с его куртки на мой свежевымытый пол хлынул водопад.

— Ты его украл? — только и спросил я.

— Да, но это неважно! Спасай! А-а-а, оно сейчас рванёт!

Глава 4

— Миха! — выдохнул Саня, и с его куртки на мой свежевымытый пол хлынул водопад. — У него Ядро вразнос пошло! Критическая масса, понимаешь⁈ Сейчас жахнет! Три квартала снесёт, Миха!

Он метнулся к смотровому столу, грохнул свёрток на металлическую поверхность, отчего стол жалобно крякнул, и в ту же секунду нырнул под него, рыбкой, как заправский пловец. Только вместо воды был мой свежевымытый линолеум, точнее, то, что от него осталось.

Из-под стола немедленно донеслось приглушённое:

— Ложись, Миха! Прощай, братик! Я не хотел, чтобы мы так закончили! Ты был хорошим другом, помни об этом! И маме моей передай, что я…

— Саня, — садил его я.

— … что я всегда её любил, и пусть не ищет мою заначку в…

— Саня, — громче повторил я.

— … потому что там только три тысячи, остальное я потратил на…

— Александр.

Свёрток на столе продолжал вибрировать и гудеть, но Саня замолчал. Официальное «Александр» действовало на него, как стоп-кран — моментально и безотказно. Он знал, что когда я перехожу на полное имя, значит, шутки кончились.

Правда, в данном случае никаких шуток и не начиналось.

Я стоял посреди приёмной и смотрел не на свёрток, не на Саню, а на пол. Конкретно — на свежие грязные лужи, которые тянулись от двери до стола живописной цепочкой, как следы йети на снегу. Мой пол. Который я оттирал на карачках от оплавленного линолеума. Руками. Щёткой. С мылом.

— Ты бы хоть ноги вытирал, — сказал я тоном, каким шестидесятилетний дед отчитывает внука за натоптанное в прихожей. — Раз уж пришёл умирать, так хотя бы на чистом полу.

Из-под стола показалась Санина голова. Выражение лица было такое, будто я только что заговорил на древнешумерском.

— Миха. Тут бомба эфирная. Сейчас рванёт!

— Угу, — сказал я и подошёл к столу.

Свёрток гудел. Брезент ходил ходуном, местами топорщился, и по ткани пробегали мелкие статические разряды, от которых волоски на руках вставали дыбом. Ощущение было примерно как стоять рядом с электрощитком, у которого не все дома.

— Миха, не трогай! — Санин голос из-под стола стал на октаву выше. — Мне его покупатель заказал, я вёз, а у него на вокзале Ядро забарахлило, и оно начало гудеть, и расти, и…