Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 102

Кварцевую лампу поставил на перевёрнутый поддон. Она загудела и выдала фиолетовое свечение, от которого плесень на стенах задымилась и свернулась – ну хоть какая‑то стерилизация.

Не сказать что она была особо нужна медведю. Это я уже перестраховывался, потому что случиться могло все что угодно. Ткани медведя склонны к регенерации с огромной скоростью, да и его иммунитет позволял ему… в общем многое, чтобы не бояться микробов.

Но все равно с лампой мне было спокойнее.

Я проверил замки на клетке. Ригель, запорная скоба, предохранительная щеколда. Всё на месте, всё закрыто. Боковую панель я привинтил обратно и для надёжности примотал проволокой, которая нашлась в углу цеха, на катушке, ржавая, но крепкая.

Оставил медведю миску с водой, куда добавил лёгких седативных. Никакого вреда ему не причинят, но и не позволят навредить самому себе. В идеале он будет до утра дремать, и только потом его можно будет покормить.

Потом я сел на поддон рядом с кварцевой лампой. Достал телефон. Нашёл номер.

Пальцы помедлили над экраном. Каждый звонок этому человеку стоил мне нервных клеток, которые не восстанавливались, и желудок, приученный в прошлой жизни к язве, привычно кольнул.

Нажал.

Гудки. Один. Два.

– Чего? – раздался голос Клима. Недовольный, с фоновым гулом телевизора.

– Клим. Покровский. Докладываю: операция прошла успешно. Зверь сейчас стабилен, целостность фасции девяносто один процент.

Пауза. Телевизор на том конце замолчал, видимо, Клим убавил звук.

– Живой? – спросил он, и в голосе мелькнуло что‑то, отдалённо напоминающее облегчение.

– Живой. Но ситуация изменилась. Ядро работает на полную мощность, наркоз горит быстрее расчётного, и при пробуждении зверь порвёт себя изнутри. Ему нужен абсолютный покой. Минимум сутки. Любая транспортировка сейчас – это тряска, стресс, скачок давления. Швы разойдутся, начнётся геморрагия, и на этот раз я не успею. Он умрёт в машине по дороге, и ты привезёшь Золотарёву труп.

Клим переваривал информацию, и я слышал, как он медленно, с присвистом дышит через нос. Так дышат, когда считают до десяти, чтобы не сказать лишнего.

– Пусть сидит, – выдавил он наконец. – До завтра. Вечером приеду, заберу.

– Не вечером. Послезавтра утром. Минимум. Если к тому времени показатели будут в норме – отдам. Раньше – нет.

– Лепила, ты берега не путаешь?

– Я путаю берега ровно настолько, чтобы твой боец дожил до следующего боя. Если заберёшь раньше, можешь сразу звонить Золотарёву и объяснять, почему его актив стоимостью в несколько миллионов сдох из‑за двадцати часов нетерпения.

Ещё одна пауза. Короче первой.

– Послезавтра, – сказал Клим. Слово упало тяжело, со скрежетом, как ригель в замке. – Утром. И если что‑то пойдёт не так…

– Ничего не пойдёт, – перебил я. – Если ты не будешь мешать.

Щелчок. Гудки. Так, ну хоть с этим разобрались.

День тянулся.

После медведя обычные пациенты казались детской забавой. Пожилая женщина привела хромающего эфирного кота с артритом задних лап – стандартная возрастная патология, прогревание суставов и курс хондропротекторов.

Подросток принёс стеклянную ящерицу с помутневшей чешуёй – авитаминоз, неправильное кормление, назначил диету и ультрафиолет.

К обеду заглянул знакомый дворник с шершнем‑светляком, у которого перегорел один из четырёх биолюминесцентных сегментов – перепаял эфирный канал за десять минут, получил триста рублей и искреннее «спасибо, Михалыч».

Триста рублей. Когда где‑то в арендованном цеху за стеной лежал медведь стоимостью в несколько миллионов.

Между пациентами я листал объявления на телефоне. Приложение «Мастера.ру» выдавало ровные ряды профилей: «Ремонт коммерческих помещений», «Клиники и ветцентры под ключ», «Сертифицированные специалисты по эфирозащите». Цены начинались от двухсот тысяч за квадратный метр и уходили в космос с ускорением, которому позавидовал бы стартовый ускоритель.

Сорок квадратов. Умножаем на двести. Итого – восемь миллионов. На нижнем пороге.

У меня на счету столько не лежало. Плюс триста от дворника, если и его считать.

Я закрыл профили с сертификатами и перешёл в раздел «Частные мастера». Тут было попроще: кривые фото «до/после», отзывы с грамматическими ошибками и расценки, от которых не хотелось немедленно лечь и умереть.

Один профиль зацепил взгляд – пятьдесят семь положительных отзывов, ни одного отрицательного, фото аккуратно выложенной плитки и подпись: «Алишер. Любой ремонт. Быстро. Честно. Нидорого».

Ну хотя бы немного грамотно.

Я позвонил. Голос на том конце оказался спокойным, деловитым, с мягким среднеазиатским акцентом. Мы обменялись адресами и условиями за три минуты, и ни одна из этих минут не была потрачена на слово «сертификат».

– Вечером подъеду, посмотрю, – сказал Алишер. – Если всё нормально – завтра начну.

Я убрал телефон. Первый пункт из списка «дела на день» перешёл из категории «невозможно» в категорию «посмотрим». Прогресс.

Второй пункт сидел в подсобке и молчал под покрывалом.

Ксюша возилась с Пуховиком – ослабляла фиксаторы на задних лапках, и барсёнок терпеливо лежал в вольере, подёргивая левой, и по эмпатии от него шло ровное, спокойное: «…хорошо… лапка чешется… хорошо…»

Искорка спала в тазу. Шипучка сидела в мойке и пускала мыльные пузыри – безвредные, лимонные, лопавшиеся в воздухе с тихим хлопком.

Я подошёл к клетке Феликса и снял покрывало.

Янтарный глаз открылся. Один. Второй оставался закрытым – видимо, принципиально.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, перья топорщились, и весь его вид транслировал оскорблённое достоинство с такой мощностью, что воздух вокруг клетки, казалось, загустел от презрения.

Белое оперение после недавних полётов и поимки выглядело потрёпанным, а загнутое маховое перо на правом крыле по‑прежнему торчало под неправильным углом.

– Доброго дня, Феликс, – сказал я и присел на табурет рядом с клеткой. – Поговорим?

Второй глаз открылся. Медленно, с ленцой, словно Феликсу стоило усилий снизойти до визуального контакта с представителем эксплуататорского класса.

– Говорить с тюремщиком – значит признавать легитимность тюрьмы, – процедил он скрипучим голосом с клокочущими обертонами. – Мы отказываемся от диалога с режимом.

Ого. У него сегодня деловой тон. Что ж, подстроимся под настроение.

– Я не режим. Я фамтех. И ты не в тюрьме, а в клинике.

– Семантическая подмена! – клюв щёлкнул, сухо и резко. – Классический приём буржуазной пропаганды! Клетка есть клетка, независимо от вывески на фасаде!

Я вздохнул. Разговаривать с Феликсом было всё равно что играть в шахматы с голубем: он опрокидывал фигуры, гадил на доску и улетал с видом победителя.

– Ладно. Тогда не поговорим, а хотя бы поедим, – я достал из холодильника кусочек сырого мяса, размером с ноготь большого пальца, и просунул через прутья. – Высший сорт. Свежая. Угощайся.

Феликс посмотрел на мясо. Потом на меня. Потом снова на мясо. И отвернулся так резко, что жёрдочка качнулась.

– Уберите эту мерзость! – скрипнул он с интонацией аристократа, которому подсунули уличную шаурму. – Я не ем трупы! Мой вид – убеждённые вегетарианцы! Травоядные, слышите? Только трава, зерно, семена! Никакого мертвого белка! Это вопрос этики и физиологии!

Я убрал мясо. Посмотрел на Феликса. Посмотрел на миску в клетке, из которой он утром съел полную порцию зерновой смеси.

Потом встал, подошёл к шкафу и взял пачку, чтобы на всякий случай перепроверить себя. «Универсальный мультикомплекс для хищных птиц. Состав: высушенный животный белок (40%), костная мука (15%), зерновая основа, витаминный комплекс, таурин…»

Животный белок на первом месте. Сорок процентов. Костная мука – на втором.

Его «зерно», так радующее убеждённого вегетарианца, по составу было ближе к стейку, чем к овсянке. Просто гранулы выглядели как зёрнышки, и пернатый идеолог не удосужился прочитать этикетку. Впрочем, читать он, скорее всего, не умел, хоть и говорил.