Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 107

Смех оборвался. Рывком, будто выдернули вилку из розетки. Феликс выпрямился, сложил крылья и уставился на меня одним глазом – левым, правый закрылся с показной ленцой.

– Мы не сотрудничаем с охранкой, – процедил он скрипучим баритоном. – Доносительство – оружие трусов и мелких буржуа. Революционная совесть не позволяет…

– Революционная совесть только что позволила тебе ржать пять минут подряд. Значит, ты видел. Слышал. И тебе понравилось. Выкладывай.

Клюв щёлкнул – сухо, обиженно. Феликс повернул голову на девяносто градусов и уставился в стену, всем видом демонстрируя, что разговор окончен, и пернатый пролетариат не пойдёт на сделку с совестью ради какого‑то медведя буржуазного происхождения.

Я ждал. Молча, скрестив руки, привалившись плечом к стеллажу. Ждать я умел лучше, чем большинство людей, и уж точно лучше, чем любая сова.

Прошло двадцать секунд. Тридцать. Сорок…

Феликс сдался на сорок третьей. Быстро.

– Ладно! – каркнул он, распушив перья от негодования. – Ладно! Но исключительно потому, что тюремщик имеет право знать, какие преступления совершаются на подведомственной ему территории! Это не сотрудничество! Это информирование! Большая р‑р‑разница!

– Огромная, – кивнул я. – Информируй.

Феликс набрал воздуха в грудь, расправил крылья на всю ширину клетки и заговорил тоном трибуна, зачитывающего обвинительный акт перед народным судом.

– Четвёртый час утра. Мы несли вахту, поскольку режим не позволяет настоящему революционеру спать, когда вокруг царит несправедливость. Звуки: автомобильный мотор, тяжёлый, дизельный, с характерным стуком клапанов. Стук дверей – три штуки. Голоса – трое мужчин. Один – главный, отдавал приказы. Голос хриплый, командный, знакомый. Тот самый верзила с бритой головой, амбал с манерами жандарма, вчера притащивший бедное животное.

Клим.

– Продолжай, – сказал я ровно.

– Лязг металла. Удар, ещё удар. Скрежет петель. Матерщина – грязная, бессистемная, ни грамма классового самосознания. Скрип колёс по бетону. Тяжёлый. Кряхтение. Один из подручных крикнул: «Тяжелее, чем мой тесть!» – после чего получил рявк от главаря и заткнулся. Далее – мотор, хлопки дверей, отъезд. Всё.

Феликс замолчал и сложил крылья с видом прокурора, завершившего речь. Потом наклонил голову и добавил тише, почти задумчиво:

– Зверь рычал. Когда его везли. Тихо, сквозь зубы. Ему было больно.

В голосе мелькнуло что‑то, чего я у Феликса раньше не слышал. Не злорадство. Не торжество. Что‑то другое, похожее на сочувствие, которое сова‑революционер спрятал так глубоко под идеологией, что сам, вероятно, не признал бы его существование.

– Спасибо, Феликс, – сказал я.

– Это не «спасибо»! – вскинулся он, и перья снова встопорщились. – Это констатация факта! Мы фиксируем преступления режима! И когда придёт час расплаты…

– Зерна подсыпать?

Пауза. Клюв щёлкнул. Правый глаз, до того закрытый, медленно приоткрылся.

– Подсыпьте, – буркнул Феликс. – Мы голодали ночью. Революционная бдительность требует калорий.

Я насыпал ему полную миску «зерна» – того самого, с сорока процентами животного белка, о чём убеждённый вегетарианец по‑прежнему не подозревал, – и вернулся к двери подсобки.

В проёме стоял Алишер.

Перфоратор на плече, респиратор сдвинут на лоб, на лице – бетонная пыль, и сквозь пыль проступало выражение человека, увидевшего говорящую сову и пытающегося решить, требует ли это событие комментария.

Решил, что не требует.

– Я стену начну долбить, – сказал он, кивнув в сторону цеха. – Перегородку между залами, где проём под дверь. Пыльно будет. Дверь между коридором и подсобкой пока плёнкой завешу, можно?

– Можно, – ответил я.

Алишер кивнул, развернулся и ушёл. Его ботинки прошаркали по коридору, и через минуту перфоратор загрохотал с новой силой, и стена между подсобкой и цехом отозвалась мелкой вибрацией.

Говорящая сова. Кислотный хищник в мойке. Огненная саламандра в тазу. Снежный барсёнок с кинетическими фиксаторами. И пухлежуй на коврике в приёмной, облизывающий собственный нос с выражением вселенского счастья.

Алишер не задал ни одного вопроса. В Питере и не такое увидишь – город, где по улицам ходят боевые грифоны на поводках и таксисты берут наценку за провоз фамильяров с огненным Ядром. Говорящая сова с политическими убеждениями в этой системе координат была мелочью, не заслуживающей перерыва в работе.

Мне стало смешно. Коротко, невесело, но стало – потому что смех был единственной альтернативой тому, что закипало внутри.

Клим. Забрал ночью. Выломал дверь. Погрузил раненого зверя со свежими швами в фургон и увёз. В четыре утра, без предупреждения, без звонка, потому что Клим из тех, для кого чужой замок – просто задачка на полминуты, а чужое мнение – белый шум.

Я вышел в приёмную, прикрыл за собой дверь в подсобку и достал телефон.

Ярость – плохой советчик. В операционной ярость убивает точность, а в жизни убивает расчёт. За шестьдесят лет я научился делать с яростью то, чему не учат ни в одном университете: замораживать её. Превращать из кипятка в лёд, и уже этим льдом работать. Холодная ярость точнее горячей. Холодная ярость попадает в цель.

Набрал номер Клима. Гудки пошли сразу – один, два.

Трубку взяли на третьем.

– Чего тебе, лепила? – голос был сытый, самодовольный, с ленцой человека, у которого утро сложилось по плану. На фоне слышался гул – мотор, трасса, чей‑то приглушённый разговор. Ехали куда‑то. – Дверь починим, не ной. Чек пришлёшь.

– Ты забрал медведя, – сказал я.

Не спросил. Сказал. Утвердительно, как диагноз.

– Ну забрал, – Клим хмыкнул. – Наш медведь. Что хотим, то и делаем. Или ты думал, он твой?

– Ему нельзя двигаться. Я сказал – послезавтра. Фасция на девяноста одном проценте, швы свежие, любая нагрузка…

– Слышь, лепила, – перебил Клим, и голос стал жёстче, потерял ленцу, – у него полуфинал вечером. Бронзовая Лига, ставки сделаны, контракт подписан. Наши гильдейские фамтехи его уже колют стимуляторами. Медведь на лапах, ходит, рычит, морду корчит – красавец. А ты свою пайку отработал, руками молодец, латай дальше кошечек. Каждому своё.

Стимуляторы. Корпоративные фамтехи. Полуфинал вечером.

Мой желудок сжался, и на этот раз фантомная язва была ни при чём. Сжался от злости, и злость эта была старая, знакомая, выдержанная, как коньяк, которому сорок лет.

В прошлой жизни я видел это тысячи раз. Конвейер: зверя ломают на Арене, штопают стимуляторами, выставляют снова, зверь ломается окончательно, и его списывают. Следующий. Бухгалтерия довольна, спонсор доволен, тренеры получают бонус, а фамтех стоит в углу и молчит, потому что контракт, карьера, «наш медведь, что хотим, то и делаем».

– Я тебя предупреждал, – произнёс я, и голос вышел тихим, ровным, с той интонацией, от которой в прежней клинике ординаторы вжимали головы в плечи. – Фасция на девяноста одном проценте. Мои швы крепкие, это я гарантирую. Зверь не рассыплется от укола стимулятора. Но на Арене, под нагрузкой, на пятом уровне Ядра, при первом же серьёзном ударе в корпус – контур не выдержит. Фасция порвётся там, где я латал. И тогда Ядро потечёт не каплями, а потоком. Ты получишь фонтан эфирной крови на глазах у камер, у зрителей и у спонсоров Лиги. Красивый полуфинал, Клим. Золотарёв будет в восторге.

Пауза на том конце. Короткая, в полтора гудка мотора.

– Не твоя забота, – выдавил Клим, и в голосе лязгнуло железо. – Ты лепила, а не тренер. Своё получишь, сиди ровно.

Связь оборвалась. Короткие гудки, равнодушные и окончательные.

Я опустил телефон и посмотрел на экран. Время – десять сорок две. Полуфинал Бронзовой Лиги обычно начинается в семь или восемь вечера, предварительные бои с пяти.

Восемь, максимум – девять часов. И медведь, нашпигованный стимуляторами, с моими швами на фасции, выйдет на Арену и получит первый удар.

Мои швы выдержат. Но фасция вокруг швов – живая ткань, которая восстанавливается не по приказу, а по биологии. Девяносто один процент – это не сто. Девять процентов зазора, тонких, ослабленных, и стимуляторы разгоняют метаболизм до предела, закачивают в Ядро энергию – зверь встаёт на лапы и рычит, но давление на фасцию при этом вырастает вдвое.