Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 111

Клим поднялся. Тяжело, как старик, – хотя ему было от силы тридцать пять.

– Он выживет? – спросил Клим, и вопрос прозвучал тихо, почти по‑человечески.

– Выживет, – ответил я. – Если ты больше не будешь лезть в мою работу.

Клим кивнул. Повернулся к бугаям, махнул рукой, и они потянулись к выходу – молча, понуро, как побитая рота после проигранного боя. Безымянный всё ещё держал руку, молодой шёл на автопилоте, остальные смотрели в пол.

На пороге Клим обернулся.

– Док, – сказал он.

Я поднял взгляд.

Клим открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой – коротко, нервно, как отмахиваются от мысли, которую не хватает духу произнести, – и вышел. Стеклянная дверь закрылась. Фургон за окном тарахтел мотором, но так и не уехал.

Ксюша стояла у стеллажа, прижимая к груди пустую коробку из‑под ампул, и смотрела на меня. Глаза за очками блестели, и в них смешивалось столько всего – страх, восхищение, возмущение, облегчение, – что на полноценное выражение лица ресурсов не хватило, и получилось что‑то среднее между улыбкой и гримасой.

– Михаил Алексеевич, – прошептала она. – Вы только что отчитали бандита, как двоечника на экзамене.

– Я фамтех, Ксюша, – ответил я и повернулся к клетке. – Мы лечим зверей. Иногда вместе с их хозяевами.

Медведь спал. Дыхание тяжёлое, рваное. На мониторе браслета – пульс стабильный. Швы на месте.

Впереди была долгая ночь.

– Ксюша, – сказал я, закатывая рукава халата. – Поставь чайник. И никуда уже не уходи. Мне понадобится ассистент.

Она кивнула, поставила коробку на полку и пошла к чайнику, и по дороге задела локтем стеллаж, и банка с ватными тампонами покачнулась на краю.

Не упала. Чудеса случаются.

Чай остывал на столе – ни я, ни Ксюша до него не дотронулись.

Медведь лежал в клетке под наркозом, и времени у нас было минут тридцать, может сорок, прежде чем стимуляторы в крови прожгут седативное и зверь начнёт просыпаться. Такая доза транквилизатора против разогнанного метаболизма – как плотина из песка против паводка. Держит, но недолго.

Я навёл браслет повторно и развернул голограмму – максимум, что умел мой браслет. Трёхмерная модель Ядра повисла в воздухе, мерцая, подёргиваясь от помех, и картина, открывшаяся передо мной, была хуже, чем я предполагал.

Ядро пульсировало аритмично, дёргалось, как сердце в предынфарктном состоянии. Стимуляторы загнали в него столько энергии, что контур раздулся, и стенки фасции, те самые восемьдесят четыре процента, натянулись до предела. Мои швы держали, но вокруг них ткань воспалилась и потемнела, набрякла жидкостью, как губка.

Если ничего не делать, через час‑полтора энергия внутри контура достигнет критической массы. Стимуляторы продолжат работать, накачивая Ядро, как насос качает шину. И шину разорвёт. Не по швам – вокруг них, по ослабленной ткани, и тогда всё, что я штопал вчера на коленях в этой клетке, не будет стоить ломаного гроша.

Нужно было стравить давление. Убрать лишнюю энергию из контура, погасить стимуляторы изнутри, вернуть Ядро в нормальный ритм.

Одна процедура. Одна‑единственная, неизвестная в этом времени, даже не теоретизированная.

Прямая инъекция алхимического стабилизатора в центр Ядра.

Эту методику разработают через двенадцать лет. Диссертация доктора Ли из Шанхайского института эфирной медицины, триста страниц теории и сорок страниц практических протоколов.

Я читал её дважды, а потом применял на практике лет пятнадцать, и за эти годы потерял троих пациентов – из ста двадцати. Процедура работала. Но она требовала ювелирной точности, стальных нервов и полного понимания того, что может пойти не так.

А пойти не так могло одно: если игла сместится на миллиметр от центра Ядра и заденет активный канал, энергия хлынет по игле наружу. Выброс. Вспышка. В лучшем случае – ожог третьей степени обеим рукам. В худшем – взрыв, эфирная волна, и от приёмной моего Пет‑пункта останутся воспоминания и дыра в земле.

Я повернулся к Ксюше.

Она стояла рядом, бледная, с подносом инструментов, и ждала. Операционная Ксюша – та самая, у которой выключались котики, таро и ретроградный эфир, а включалась функция. Руки на подносе лежали ровно, пальцы не дрожали.

– Ксюша, слушай внимательно, – сказал я. – Мне нужно ввести стабилизатор прямо в центр Ядра. Это единственный способ сбросить давление.

Она кивнула, пока не понимая масштаб.

– Когда я буду вводить иглу, Ядро начнёт выбрасывать статику. Мелкие разряды, эфирные искры. Если их не отводить, они будут бить по игле, и я не смогу удержать точность. Мне нужен живой контур. Человек, держащий руки над Ядром, голыми ладонями – перчатки не годятся, латекс не проводит эфир. Живая кожа абсорбирует статику, гасит её, даёт мне чистое рабочее поле, – объяснил я.

Ксюша моргнула. Очки съехали на миллиметр.

– То есть… я держу руки прямо над штукой, которая может взорваться? – переспросила она.

– Да.

Пауза. Короткая – секунды три, не больше. Но в эти три секунды Ксюша Мельникова, двадцатидвухлетняя девушка в халате на два размера больше, с брелоками‑котиками на сумке и верой в ретроградный эфир, приняла решение, на которое у иного фамтеха с дипломом и стажем ушла бы вся жизнь.

– Хорошо, – сказала она. – Показывайте куда ставить руки.

Ни паузы, ни торга. Ни «а это безопасно?», ни «а может, лучше не надо?». Хорошо – и всё.

Стальные нервы. Там, где дело касалось жизни зверя, эта девушка превращалась в кого‑то, чей потенциал я только начинал понимать.

Я открутил боковую панель клетки, откинул стенку. Медведь лежал на боку, грудная клетка мерно поднималась. Запах – густой, звериный, с примесью эфира, стимуляторов и пота.

Набрал стабилизатор в длинный шприц. Игла – специальная, полая, из эфирной стали с изоляционным покрытием на первые два сантиметра. Дальше – голый металл, проводящий. Точка входа – между третьим и четвёртым грудным позвонком, туда, где фасция тоньше всего и Ядро ближе к поверхности.

Я лёг на живот рядом с медведем. Снова. Тот же поддон, тот же потолок в сорока сантиметрах, тот же запах. Дежавю, от которого хотелось выругаться.

– Ксюша, ложись напротив. Руки – сюда, над правой лопаткой. Ладонями вниз, пальцы расставлены, десять сантиметров от кожи. Не касайся шерсти. Не двигайся, пока я не скажу, – указал я.

Она легла. Мы лежали по обе стороны от двухсоткилограммового медведя, лицом друг к другу, и между нами пульсировало Ядро – тёмное пятно под кожей, мерцающее сквозь шерсть синеватыми сполохами.

Ксюшины руки зависли над лопаткой. Пальцы были бледными, тонкими, и в свете лампы я видел, как по ним побежали мурашки – первые искры статики уже потянулись к живой коже, находя путь наименьшего сопротивления.

– Терпи, – сказал я. – Будет покалывать. Терпи и не двигайся.

Она кивнула. Рот сжат в тонкую линию, очки запотели от дыхания.

Я ввёл иглу.

Первые два сантиметра – изоляция, мышца, тепло. Сопротивление минимальное, игла шла мягко, как в масло. Третий сантиметр – фасция. Ощутил характерное уплотнение, скольжение по эластичной мембране, и пальцы нашли точку, где ткань была тоньше, мягче – зазор между моими вчерашними стежками. Здесь.

Проколол фасцию. Игла вошла внутрь контура.

Ядро дрогнуло. Я почувствовал это через иглу – толчок, горячий, электрический, как если бы воткнул отвёртку в розетку. Пальцы обожгло. Голограмма браслета вспыхнула красным, по контуру пробежала рябь, и из раны вокруг иглы выплеснулась искра – маленькая, синяя, яркая.

Статика. Началось.

Ксюшины руки над лопаткой засветились. Тонкие голубые разряды потянулись от шерсти медведя к её ладоням – крошечные молнии, беззвучные, ползущие по пальцам и угасающие на коже. Ксюша втянула воздух сквозь зубы – разряды покалывали, жгли, я знал это по опыту.

Она не двинулась. Ни на миллиметр.

Рабочее поле чистое. Статика уходит в живой контур, игла стабильна. Я довёл кончик до центра Ядра – ощутил его через сталь, пульсирующий сгусток, горячий, плотный, бьющийся в собственном ритме. Энергия давила на иглу изнутри, пытаясь вытолкнуть, и рука гудела от вибрации.