Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 134

– Ксюша.

– Это несправедливо!

Она была права. Технически, морально, по всем параметрам – права. Моя трёхходовая комбинация обернулась коммерческим триумфом тех, кого я собирался наказать. Ирония, достойная Феликса в лучшие дни.

Я взял йорка на руки. Полтора килограмма тёплого, дышащего существа, которое две недели работало генератором радуги для чужого блога и которому за всё это время, я уверен, ни разу не сказали «спасибо».

– То, что случилось, – произнёс я, поглаживая серую шерсть за ухом, – это не наказание. Наказание не сработало, ты права. Но это и не чудо, и не победа блондинок. Это биологический сбой, которого не должно быть в природе. Катализатор работает два часа. Максимум три. А этот пёс мигал четырнадцать дней. При Ядре второго уровня. И я не знаю почему. Пока не знаю.

Ксюша посмотрела на йорка. Потом на меня.

– Вы думаете, у него что‑то… особенное? – осторожно уточнила она.

– Я думаю, что у него что‑то, чего я раньше не видел. И для врача это страшнее любого диагноза, потому что означает, что учебник врёт, а если учебник врёт – нужно писать новый. Отнеси его в стационар. Тёплая зона, коврик, блюдце с витаминным раствором. И записку на клетку: «Не тревожить. Полный покой».

Ксюша приняла йорка из моих рук. Бережно, обеими ладонями, как берут новорождённых, и пёсик ткнулся носом ей в запястье и закрыл глаза.

– Бедный, – прошептала она. – Две недели как гирлянда работал.

– Именно. А теперь ему нужно отдыхать. Витаминный раствор – в третьем шкафу, верхняя полка, флакон с синей маркировкой. Десять миллилитров на блюдце, не больше.

Она кивнула и ушла в стационар, прижимая йорка к груди, и мне показалось, что очки у неё снова запотели, но на этот раз не от возмущения.

Я остался в приёмной один. Нет – не один. В бывшей подсобке сидел Саня, притихший, как мышь в присутствии кота, и через приоткрытую дверь я видел его сгорбленную спину и краешек коврика, на котором спал Пухлежуй.

Я посмотрел на пачку денег, оставленную на столе. Потом на дверь, за которой ушла Ксюша с йорком. Потом – на свои руки, которые два часа назад дрожали от адреналина, а теперь были спокойны, потому что мозг переключился в единственный режим, в котором дрожь невозможна: диагностический.

Две недели гиперстимуляции. Ядро второго уровня. Энергия на нуле. Железы – пусты. Физиологически невозможно, а значит – нужен ответ. И я его найду.

Я повернулся к подсобке.

– Шестаков, – позвал я. – Твоя исповедь всё ещё актуальна. Никуда не делась. Но сначала – расскажи‑ка мне подробно, чем именно ты кормил Пухлежуя последний месяц. И не ври. Я узнаю.

Из подсобки раздался тяжёлый вздох.

Помещение пахло шерстью, антисептиком и раскаянием. Последнее, конечно, не имело запаха, но если бы имело – пахло бы именно так: кисло, виновато, с нотой пота и мокрой куртки, которую Саня до сих пор не снял.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стеллажу с препаратами, и длинные ноги были вытянуты вперёд. Рядом на коврике посапывал Пухлежуй – тихо, ровно, с присвистом, который у пухлежуев означал глубокий, здоровый сон.

Саня гладил Пухлежуя по макушке. Кончиками пальцев, двумя, между ушами, – именно так, как я показывал ему, когда он впервые притащил этот мохнатый клубок в мою клинику и спросил, откуда у него чесотка. Чесотки, разумеется, не было – был обычный пухлежуйный сезон линьки, и лечилось всё вычёсыванием и витаминами, но Саня тогда перепугался до белых глаз, потому что в своём звере видел не инвентарный номер на балансе, а друга. Единственного, пожалуй, кто ни разу его не подвёл.

Ирония. Зверь не подводил. А хозяин – подвёл.

Я зашёл в подсобку, закрыл за собой дверь и сел на перевёрнутый ящик напротив. Между нами лежал коврик с Пухлежуем – нейтральная полоса, демилитаризованная зона, границу которой мы оба уважали.

– Ну? – сказал я. – Я слушаю.

Саня поднял голову. Фингал под глазом налился до черноты, губа распухла вдвое, и в целом физиономия его напоминала портрет человека, которому вселенная задолжала по счетам и наконец расплатилась. Всё разом, с процентами.

– Мих, – начал он и облизнул разбитую губу. – Короче… Месяц назад мне прилетел заказ. Обычный, серый, через знакомого. Перевозка груза из точки А в точку Б, без вопросов, без досмотра. Мне такие заказы раньше десятками падали: левая алхимия, запрещённые стимуляторы, контрабандные корма из Диких Зон. Мелочь, в общем. Серый рынок, ничего криминального. Ну, почти ничего.

– Почти, – повторил я.

– Ну да. Почти. Так вот, я приехал на точку, мне выдали груз. Капсула. Титановая, тяжёлая, с напылением. Я её в руки взял – и сразу понял: это не стимуляторы и не левый корм. Стимуляторы в пластик пакуют, максимум в алюминий. А тут – титан, свинцовое напыление, вакуумный шов. Профессиональная тара, стоимостью тысяч в сто.

Он замолчал, посмотрел на Пухлежуя. Зверь сопел, и обрубок хвоста дрогнул во сне.

– Я должен был просто отвезти и сдать. Точка Б, передача, расчёт, свободен. Но я… – Саня потёр затылок и скривился, то ли от боли, то ли от стыда, – я прикинул. Капсула такая – значит, внутри что‑то дорогое. Очень дорогое. А заказчики, мне казалось, мелкие. Барыги средней руки, которые варят алхимию в гараже и торгуют через знакомых. Я подумал: кину их. Скажу, что меня ограбили по дороге. Они поорут, попугают – и забудут. Где им меня искать? У меня семь адресов, четыре симки и два паспорта.

– Семь адресов, – повторил я задумчиво. – Четыре симки. Два паспорта. И ни одного мозга.

Саня вздрогнул, но промолчал. Заслужил и знал это.

– Дальше, – велел я.

– Дальше… я капсулу принёс домой. Положил на стол на кухне. Пошёл в ванную, думал руки помыть, голову остудить. Вернулся через три минуты.

Он снова замолчал. Посмотрел на Пухлежуя – долго, с выражением человека, который заново переживает момент, определивший его судьбу.

– Капсулы на столе не было, – закончил он.

Пауза повисла в воздухе.

– Пухля сидел на полу, – продолжил Саня, и голос у него стал глухим. – Морда довольная, язык свисает, облизывается. И смотрит на меня с таким… ну, с таким выражением, с каким он всегда смотрит, когда что‑нибудь сожрёт, чего не должен был. Типа: «Я молодец, да? Вкусно было!»

Я закрыл глаза и потёр переносицу. Картинка вставала перед мысленным взором с кинематографической ясностью: кухня, стол, капсула из титанового сплава стоимостью в сотню тысяч, и семикилограммовый пухлежуй, который заглотил её целиком, потому что пухлежуи глотают всё, что помещается в пасть, а пасть у них помещает предметы размером с собственную голову.

Эволюция. Абсурдная и беспощадная.

– Как тебе вообще пришло в голову хранить свинцовую бомбу в живом звере⁈ – спросил я, и голос мой, к собственному удивлению, оказался не ледяным, а устало‑изумлённым, потому что масштаб идиотизма превосходил возможности для нормальной злости.

Саня покраснел. Уши, шея, щёки – всё полыхнуло разом, и на фоне фингала это выглядело особенно живописно.

– Да я не специально! Ну, сначала не специально. Он сам сожрал. Я полчаса по квартире бегал, думал, может, она куда закатилась. Под диван лазил, за холодильник. А потом понял. Посмотрел на Пухлю. Он лежал на боку и рыгал. Тихо так, деликатно, по‑пухлежуйному. И я подумал…

– Что ты подумал, Саня?

– Подумал: а ведь это судьба. Идеальный сейф. Живой контейнер. Никакой сканер не возьмёт – свинцовое напыление экранирует, а зверь… ну, зверь есть зверь, кто его проверять будет?

Логика. Безумная, кривая, контрабандистская логика, в которой было своё уродливое изящество. Пет‑пункт на окраине Питера, пухлежуй на коврике в приёмной, и в его желудке – капсула с содержимым стоимостью в десятки миллионов. Кто будет искать яйцо Теневой Гончей в животе у травоядного шарика, который облизывает входящих?

Никто. В этом Саня был прав. Во всём остальном – катастрофически неправ.

– Я думал, через пару дней капсула выйдет… ну, естественным путём. Пухлежуи же всё переваривают, рано или поздно. Я бы пришёл, забрал и толкнул на чёрном рынке. Аккуратно, через посредника. Я даже покупателя присмотрел, есть один тип на Васильевском, он по редкой фауне работает…