Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 136

Я допивал вторую чашку, когда дверь приоткрылась. Робко.

На пороге стоял Саня.

Фингал под глазом стал жёлто‑фиолетовым, губа ещё припухла, и весь его облик транслировал странную смесь покаяния и надежды. Покаяния за содеянное и надежды на то, что Миха передумал, что вчерашний разговор был сном, стрессом, шуткой, и сейчас друг скажет «да ладно, проехали, иди домой».

Я допил кофе. Поставил кружку на стол. Посмотрел на часы.

Восемь ноль две.

– Опоздал, – констатировал я.

Саня открыл рот для оправдания, но я его не услышал, потому что уже поворачивался к Ксюше.

– Ксюша, – произнёс я тоном командира, передающего подразделение заместителю, – Шестаков в твоём полном распоряжении. Задачи, график, контроль на тебе. Если будет саботировать, докладывай.

Ксюша коротко, по‑военному кивнула. И что‑то в её обычно рассеянных глазах, обычно извиняющихся перед каждым стулом, о который она спотыкалась, переключилось.

Девочка, которая роняла стерильные лотки и путала флаконы, исчезла. На её месте стояла другая Ксюша – Ксюша с прямой спиной, сжатыми губами и взглядом старшего надзирателя, обнаружившего в камере непорядок.

Она молча отошла к подсобке и вернулась через пятнадцать секунд. В руках держала пластиковое ведро, швабру и нечто, при виде чего Саня попятился.

Фартук. Клеёнчатый. Розовый. С рюшами по краю.

Где она его раздобыла, оставалось загадкой. Вчера вечером этого фартука в клинике не было – я знал содержимое каждого шкафа и каждого ящика, профессиональная привычка. Значит, принесла из дома. Продумала и подготовила. Какая молодец.

Я посмотрел на Ксюшу с новым уважением. Девочка училась быстрее, чем я рассчитывал. Причем в неожиданных направлениях.

– Ксюх, – Саня уставился на фартук с выражением человека, которому предложили прыгнуть с моста в ледяную Неву, – ну фартук‑то зачем? Я ж бизнесмен…

– Ты чернорабочий на исправительном сроке, Шестаков, – отрезала Ксюша голосом, в котором не осталось ни грамма привычной мягкости. – Надевай. И начни с плинтусов. Они в приёмной не мыты со дня открытия.

Саня посмотрел на меня. Я допил остатки кофе и пожал плечами: сам заварил – сам расхлёбывай. Помощи не будет.

Он принял фартук. Натянул его на себя. И я чуть не рассмеялся.

Зрелище, от которого у Феликса случился бы припадок классового восторга. Ведро встало у ног, швабра легла в руку, и Саня Шустрый, контрабандист, логист, «специалист по деликатным решениям», начал елозить мокрой тряпкой по линолеуму с энтузиазмом приговорённого к каторге.

Ксюша стояла над ним, скрестив руки, и контролировала процесс. «Тряпку отжимай.» «Сильнее.» «Углы пропускаешь.» «Под стеллажом протри, там пыль.»

Саня тихо матерился сквозь зубы, тряпка шлёпала по полу, ведро скрипело, и в этот момент из стационара донёсся голос. Скрипучий. Торжественный. С интонацией оратора, вышедшего на трибуну перед стотысячной толпой.

– Люмпен‑пролетариат, принуждённый к унизительному труду! Жалкое зрелище! – Феликс просунул клюв между прутьями клетки и навёл на Саню один жёлтый глаз, круглый и немигающий. – Даже не пытаешься сбросить оковы капитала! Где твоё достоинство, рабочий? Где классовое сознание⁈

Саня выпрямился, и швабра замерла в руке.

– Слышь, ты, пернатый Маркс, – процедил он в сторону стационара, – заткни клюв, пока я из тебя чучело не…

– Не нервируй пациента, Шестаков! – Ксюша шагнула вперёд, и Саня вздрогнул, будто его ткнули электрошокером. – Мой молча!

– Правильно! – одобрил Феликс из клетки. – Пролетарий должен трудиться в тишине и смирении! Партия следит за тобой!

Саня посмотрел на Феликса. Лицо его выражало такое количество эмоций одновременно, что я удивился, как оно не лопнуло по швам.

Я стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и широко, искренне улыбался. Так, как не улыбался давно. Улыбка от которой болели щёки и которая не хотела уходить с лица.

Наказание работало идеально.

Швабра зашуршала по линолеуму. Ксюша инспектировала плинтусы. Феликс комментировал. Утро в Пет‑пункте шло своим чередом.

Я оставил ситком в приёмной и ушёл в стационар.

Работа ждала, и она была важнее зрелищ, хотя зрелище Сани Шустрого в розовом фартуке стоило того, чтобы задержаться ещё на минуту.

Йорк лежал на том же месте, где вчера его оставила Ксюша – на коврике в тёплой зоне стационара, рядом с ванночкой Искорки. Карамельный пар от воды обволакивал его, и в этом тепле пёсик спал, свернувшись калачиком, мордочка спрятана под лапой.

Потухший, как фонарь, из которого вынули лампу.

Блюдце с витаминным раствором стояло рядом, и по уровню жидкости я определил, что за ночь йорк выпил примерно треть – немного, но хоть что‑то. Организм принимал питание, значит, базовые функции в порядке.

Я натянул перчатки. Латекс обтянул пальцы привычной второй кожей. Осторожно взял йорка со стола – полтора килограмма, тёплый, вялый, глаза приоткрылись и тут же закрылись. «…спать… тепло… не двигаться…»  – голос эмпатии был тихий, как шелест бумаги. Усталость, глубокая и ватная, пропитавшая каждую клетку маленького тела.

Я положил его на смотровой стол в операционной. Направил лампу. Белый круг света лёг на серую шерсть, и в этом свете йорк выглядел ещё бледнее – призрак собаки, тень от тени.

Навёл браслет.

[Вид: Неоновый Йорк‑терьер |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 1 – Ловкость: 2 – Живучесть: 1 – Энергия: 1

Состояние: Истощение эфирных желез, критическое. Дефицит Энергии. Обезвоживание лёгкой степени]

Те же показатели, что вчера. Энергия – единица из пяти. Ядро еле тлело, как угли в камине, которые вот‑вот погаснут. Стандартная картина для зверя после тяжёлой гиперстимуляции, и в стандартной ситуации я бы назначил покой, питание, витамины – и через неделю пёс пришёл бы в норму.

Но ситуация была не стандартной. Шестидесятилетний мозг не давал мне покоя, и в этом была проблема – мозг старого фамтеха, который за карьеру вскрыл тысячи загадок, не умел отпускать нерешённые.

Экспресс‑катализатор. Я знал этот препарат, как знают старого знакомого – по привычкам, по слабостям, по предсказуемости. Катализатор ускоряет метаболизм эфирных желез. Раскрывает их разом. Секрет обновляется быстро – отсюда яркое свечение. Ядро компенсирует перегрузку перебором частот – отсюда радуга. Длительность при Ядре второго уровня: час, максимум полтора. Потом запас Энергии кончается, железы закрываются, свечение гаснет. Физиология. Учебник. Третья глава.

Этот йорк мигал четырнадцать дней.

Триста тридцать шесть часов непрерывной гиперстимуляции. При запасе Энергии, которого хватает на девяносто минут. Разница – в двести с лишним раз. Откуда бралась энергия? Ядро второго уровня не могло выработать столько эфира, оно бы сгорело на второй день. Физически сгорело – коллапс Ядра, деструкция контура, гибель зверя. Я видел такое в прошлой жизни: перегруженные арена‑бойцы, которых накачивали стимуляторами до тех пор, пока Ядро не лопалось, как перекачанный шарик.

Но йорк не погиб. Ядро не лопнуло. Оно истощилось, да – до единицы Энергии, до минимума, до последней капли. Но контур цел, пульсация стабильна, и зверь жив.

Значит, энергия поступала откуда‑то ещё. Из какого‑то скрытого источника, которого не показывал сканер и о котором не знал учебник. Источника, который кормил железы две недели подряд и иссяк только сегодня.

Я закрыл глаза.

В голове включился тот самый режим, в котором работает мозг диагноста, когда цифры не сходятся и логика упирается в стену. Не паника, не растерянность, а тишина. Внутренняя, сосредоточенная, та, в которой слышно, как работают шестерёнки опыта, перебирая варианты с точностью токарного станка.

Скопление энергии. Длительный выброс. Закупорка.

Я открыл глаза и посмотрел на йорка.

– Давай‑ка проверим кое‑что, мордатый, – произнёс я тихо и положил обе ладони на спину пса.