Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 138

Олеся – человек, который запоминает интонации, пересчитывает яйца и анализирует паузы с точностью лабораторного сканера. Она наверняка прокрутила тот вечер раз сто, разобрала каждую фразу на молекулы, и сейчас я получу результат анализа в виде ледяного взгляда, молчаливой сервировки и температуры обслуживания, приближающейся к абсолютному нулю.

Режим «Ледяной Королевы». Колючие взгляды, демонстративное молчание, тарелка на стол – хлоп! – и уход без единого слова.

Мозг мужчины безошибочно моделировал сценарий, как сканер моделирует пульсацию Ядра. Вариативность минимальна, результат предсказуем. Женщина, которой понравилось внимание, но которая привязана к другому, реагирует на источник внимания агрессией, потому что агрессия – это защита от того, чего хочется, но нельзя. Классика, описанная во всех учебниках по психологии и проигнорированная в каждом конкретном случае.

Я толкнул дверь кафе. Запах борща ударил в лицо волной, и желудок, до этого притворявшийся мёртвым, мгновенно воскрес.

Зал был полупустым – обеденный час только начался, два столика заняты, на третьем – бабушка с чаем и газетой. Я сел за угловой, привычный, откуда видно и кухню, и вход – профессиональная привычка: спиной к стене, обзор на сто восемьдесят.

Олеся вышла из‑за стойки через минуту. Фартук, блокнот, ручка за ухом. Волосы собраны в хвост, лицо чистое, без косметики, и от этого серые глаза казались ещё серее – цвет питерского неба, перелитый в радужку.

Я напрягся. Руки спокойно лежали на столе, спина ровная, лицо нейтральное. Идеальная поза человека, ожидающего артиллерийского залпа.

Олеся подошла.

И улыбнулась.

Мягкая, тёплая, настоящая – та самая, которая мелькнула на кухне в последние секунды перед возвращением Кирилла и которую я потом полночи пытался классифицировать и не сумел.

– Добрый день, Михаил, – произнесла она, и голос был ровный, спокойный, приветливый. – Что будете?

Артиллерийский залп не состоялся. Вместо снарядов – тёплая улыбка и меню. Мозг, приготовившийся к обороне, растерянно осмотрел поле боя и не обнаружил противника.

– Борщ, – сказал я, потому что борщ был единственным словом, которое мозг сумел выдать в условиях тактической неопределённости. – И хлеб. Чёрный.

– Борщ сегодня особенно удался, – Олеся записала в блокнот, хотя записывать там было нечего – одно слово из четырех букв. – Марина положила двойную порцию свёклы. На улице такая мерзость, что без горячего до вечера не дотянуть.

Она говорила о погоде. Шутила. Легко, непринуждённо, как шутят с людьми, которым рады. Ни тени холода, ни намёка на ледяную броню, которую я ожидал увидеть. Олеся была расслаблена, доброжелательна и искренна.

Вот тебе, бабушка, Юрьев день!

Борщ появился через пять минут. Огромная, глубокая тарелка с горкой сметаны и россыпью свежей зелени поверх тёмно‑бордового варева, от которого поднимался пар с запахом, способным воскрешать мёртвых. Рядом – миска с чёрным хлебом, нарезанным толстыми ломтями, и ещё одна тарелочка, которой в заказе не было.

Ватрушка. Свежая, золотистая, с творожной начинкой, ещё тёплая.

Олеся поставила её передо мной, отступила на шаг и прищурилась – хитро, с той лёгкой поддёвкой, которая балансировала на грани между шуткой и комплиментом.

– За счёт заведения, – сказала она. – Лучшему доктору в районе нужно хорошо питаться. А то вы на этих своих мутантов больше тратите, чем на себя.

И ушла к другому столику, а хвост качнулся за спиной.

Я сидел над борщом.

Ватрушка лежала рядом и пахла маслом, творогом и полным крушением моей аналитической модели.

Ложка зачерпнула борщ. М‑м, вкуснота. С мягкой свёклой и кусочками говядины, от которых во рту взорвался вкус, и гастрит, оставшийся в прошлой жизни, одобрительно молчал, потому что в этом молодом теле желудок работал как новый двигатель.

Я жевал хлеб, глотал борщ и чувствовал, как в голове ломаются шестерёнки.

Почему? Мозг, способный диагностировать эфирный тромбоз по четырём бугоркам на спине йорка, бился о простейший вопрос, как муха о стекло. Почему она такая добрая? Я сбежал с кухни. Ушёл спать, когда между нами что‑то начиналось. С точки зрения любой женщины, это оскорбление – ты была интересна, пока не пришёл кто‑то другой, и тогда ты стала неважна.

Ответная реакция – лёд, молчание, агрессия. Проверенная формула, работающая в ста процентах случаев.

А она улыбалась. Принесла ватрушку. Назвала «лучшим доктором».

Варианты множились в голове, как клетки в питательном растворе. Она поссорилась с Кириллом, и тепло ко мне – результат контраста. Она не поссорилась, а приняла решение, и тепло – прощальный жест. Она издевается – тонко, по‑женски, так, что жертва не понимает, пока не станет поздно. Она проверяет – улыбка как провокация, ловушка, приманка, и стоит ответить – захлопнется.

Я попытался разложить её улыбку на составляющие. Лицевые мышцы: скуловая, большая скуловая, круговая мышца глаза, – всё сокращалось синхронно, значит, улыбка настоящая, потому что фальшивую выдаёт рассинхрон глаз и рта.

Зрачки расширены, но это мог быть тусклый свет кафе. Тон голоса низкий, мягкий, без напряжения в связках. Поза открытая, развёрнутая, без скрещённых рук и отведённого взгляда.

Все параметры указывали на искренность, и это пугало больше, чем любая агрессия.

Борщ закончился. Ватрушка – тоже. Я расплатился, оставил чаевые – ровно столько, чтобы не выглядеть скупым и не выглядеть заигрывающим, баланс, требовавший расчётов сложнее, чем дозировка седативного для пухлежуя, – и вышел на улицу.

Дождь не утихал. Я стоял под козырьком и смотрел на лужи, и в голове крутилась мысль, от которой хотелось одновременно смеяться и биться лбом о стену.

Сложнейшие мутации Ядер – пожалуйста. Генетические аномалии, которых нет в учебниках – разберусь за полчаса. Двухнедельная гиперстимуляция эфирных желез при Ядре второго уровня – диагноз поставлен, спасибо, следующий пациент.

Женская улыбка… полный провал диагностики.

Женщины страшнее мутантов. Это я знал в шестьдесят, подтвердил в двадцать один и буду знать до конца жизни – какой бы из двух она ни оказалась.

К вечеру Пет‑пункт гудел, как улей.

День выдался урожайный. С двух до пяти прошло четыре приёма – хороший поток для маленького пункта на окраине, и каждый пациент добавлял в копилку и монет, и историй.

Первым привели мейн‑куна размером с небольшую рысь, хозяйка которого – интеллигентная дама в очках и с пакетом домашнего печенья в подарок – жаловалась, что кот стал «странно светиться по ночам». Осмотр показал: кот грыз провод от гирлянды, проглотил два светодиода, и они застряли в пищеводе, мерцая сквозь шерсть тусклым мерцанием, которое дама приняла за «пробуждение Ядра». Светодиоды я извлёк пинцетом за три минуты, кот укусил меня за палец в благодарность, и дама ушла, оставив печенье и веру в чудо.

Потом был хомяк, который перестал бегать в колесе – хозяин, мальчик лет десяти с огромными серьёзными глазами, был уверен, что хомяк «впал в кому». Хомяк впал в зимнюю спячку, потому что хозяин поставил клетку у открытого окна. Я объяснил мальчику термобиологию, выписал рекомендации и подарил пакетик витаминных зёрен, и мальчик ушёл счастливый, прижимая сонного хомяка к груди.

Рутина. Прекрасная, тёплая, осмысленная рутина врача, к которому приходят с проблемами и уходят с решениями.

К семи вечера приёмная опустела. За окном стемнело, дождь перешёл в морось, и фонарь у крыльца горел жёлтым, отбрасывая пятно света на мокрый асфальт.

Я сидел за столом, подбивая дебет с кредитом в тетради. Электронную бухгалтерию я освою, когда в этом времени появятся нормальные программы, а пока – карандаш, столбцы, сальдо. Старая школа.

За день через кассу прошло восемнадцать тысяч: четыре приёма, два вызова на консультацию, расходники. Минус аренда, минус препараты, минус электричество, минус корм для зверинца. Чистая прибыль – девять с половиной тысяч.