Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 140

Искорка в моих руках дёрнулась. Пасть раскрылась шире, и между зубами вспыхнуло оранжевое. Она готовилась выдохнуть.

– Нет‑нет‑нет, подожди, – процедил я сквозь зубы. – Секунду. Одну секунду.

«…не могу… горячо… надо выпустить…»

– Знаю. Терпи, – повторял я.

Из клетки в стационаре донёсся скрипучий вопль:

– Пролетарии всех видов, вырывайтесь из оков! Огонь – оружие угнетённых! Жги, товарищ! Жги!

Революционер хренов. Подбадривает еще.

Впереди Саня добежал до двери. Схватился за ручку. Дёрнул.

Дверь не открылась.

Дёрнул сильнее. Ещё раз. Ручка скрежетнула, ржавчина посыпалась хлопьями – но замок держал. Засов, вросший в пазы от сырости и времени, сидел мёртво.

– Шестаков! – я подбежал к нему. Руки горели. Пальцы уже плохо чувствовались, ожог вот‑вот мог стать глубоким. – Открывай, я сейчас сварюсь!

– Да ржавое тут всё, Мих! – Саня долбил по засову кулаком, второй рукой дёргая ручку. – Не ори под руку! Хуже будет!

– Хуже? Хуже – это когда она выдохнет мне в лицо!

Искорка заворочалась на руках. Чешуя раскалилась до белого на гребне, и кевлар на ладонях начал дымиться. Вонь палёной синтетики ударила в нос.

– Саня!!! – торопил я.

– Да щас!!! – он отступил на шаг, развернулся и врезал в дверь плечом.

Розовый фартук задрался. Дверь загудела, засов скрежетнул, крошки ржавчины брызнули в стороны.

Не хватило.

– Ещё! – заорал я.

Саня выдохнул, набрал воздуха и ударил ногой. В самый замок, подошвой, с разворота, всем весом – и в этом ударе было всё, что накопилось: страх, адреналин и, возможно, злость на ржавый засов, на розовый фартук и на жизнь в целом.

Засов лопнул. Дверь вылетела наружу и грохнулась о кирпичную стену. Холодный воздух хлынул в коридор: мокрый, апрельский, прекрасный.

Я вылетел на задний двор. Три шага по мокрому асфальту, два – по грязи, и бросил Искорку на землю. Не аккуратно положил, не опустил, а швырнул, потому что ладони уже не держали, кевлар прогорел в двух местах, и на коже вздувались волдыри.

Искорка приземлилась на мокрую траву. Грязь зашипела, от земли повалил пар. Саламандра встряхнулась, расправила лапы – новые, мощные, с когтями вдвое длиннее прежних. Потом задрала морду к небу.

И выдохнула.

Ревущий, рубиново‑оранжевый столб пламени ударил вверх. Метра четыре в высоту. Верхушки двух старых тополей вспыхнули, как спички, мокрые ветки затрещали и свернулись, а дождь, который до этого лениво моросил, в радиусе трёх метров от Искорки испарился, не долетев до земли.

Сброс энергии. Ядро выплеснуло избыток, давление упало, и второй выдох оказался слабее – два метра, не больше. Третий – короткий, как чих. А четвёртого не последовало. Искорка закрыла пасть, опустила голову и тихо заурчала низким, утробным звуком, от которого вибрировала земля под ногами.

Рубиновое свечение чешуи медленно тускнело, переходило в ровный, тёплый тон, спокойный и устойчивый. Температура падала.

Фу‑у‑х.

Кусты у забора тлели. Тополь дымился. Мокрая трава вокруг Искорки почернела в радиусе метра.

Сзади затопали шаги, и мимо меня пронеслась Ксюша с красным огнетушителем, который она тащила обеими руками, прижимая к груди, как ребёнка. Откуда взяла – бог знает. Наверное, сорвала со стены в коридоре, где он висел с тех пор, как Алишер повесил его при ремонте.

Пшшшш.

Белая струя ударила в тлеющие кусты. Ксюша поливала их с усердием пожарного на первом выезде, очки запотели, халат перекосился, и на лице было выражение человека, спасающего мир.

Я стоял, дул на ладони и шипел. Кевлар прогорел до подкладки, на обеих ладонях алели ожоги – поверхностные, второй степени, болезненные, но не опасные. Заживут за неделю с правильной мазью. Мои руки хирурга страдали не впервые.

Искорка заурчала, поднялась на лапы и потрусила ко мне. Ткнулась головой в голень – тяжело, увесисто, не то ласковое тычково тощей саламандрочки из таза, а ощутимый толчок крупного, сильного зверя. Штанина зашипела от контакта с чешуёй, и по ткани поползло тёмное пятно – не дыра, но близко.

«…хорошо… легко… человек помог… люблю человека…»

Голос в голове звучал иначе. Глубже что ли. И как‑то увереннее. Тонкий испуганный писк, к которому я привык с первого дня, исчез. На его месте появился голос постарше и поспокойнее – голос существа, за одну ночь перешагнувшего порог, отделяющий детёныша от подростка.

Я присел на корточки и провёл кончиками пальцев по рубиновому гребню – осторожно, потому что ладони горели. Чешуя была гладкой и тёплой, с лёгкой вибрацией от работающего Ядра. Цвет устоялся, ровный, глубокий.

Третий уровень. Переход завершён.

– С днём рождения, девочка, – сказал я тихо.

Ксюша, опустив огнетушитель, стояла над потушенными кустами с выражением человека, пережившего маленький конец света и обнаружившего, что мир по‑прежнему цел. Саня сидел на корточках у выбитой двери, привалившись к кирпичной стене, тёр ушибленное плечо и молча смотрел на обугленные верхушки тополей.

Дождь моросил. Тлеющие кусты ещё дымились, постепенно остывая под пеной из огнетушителя. Пахло мокрой землёй, палёным деревом и карамелью. Этот запах был побочным продуктом саламандрового огня, уже знакомым и почти родным.

Искорка свернулась у моих ног, положила голову на передние лапы и закрыла глаза.

Я вернул её в стационар через полчаса, когда чешуя остыла до сорока пяти и перестала шипеть при контакте с мокрой поверхностью.

Уложил на коврик, потому что старая ванночка, оплавленная до неузнаваемости, годилась теперь разве что в качестве экспоната современного искусства. Для саламандры третьего уровня нужна ёмкость из жаропрочной керамики, и стоила она примерно столько, сколько я зарабатывал за неделю. Ещё одна строчка в бюджете.

Следующее утро началось с того, что Саня явился на семь минут раньше положенного. Стоял на пороге подсобки в розовом фартуке (видимо, смирился) и ждал указаний с видом человека, осознавшего, что сопротивление бесполезно.

Ксюша, не теряя ни секунды, отправила его ликвидировать вчерашние последствия: грязные следы от наших ботинок в коридоре, разводы конденсата на стенах, ошмётки ржавчины от высаженной двери. Контролировала процесс, периодически указывая пальцем: «Левее. Тут разводы, Шестаков. Перемывай».

Я оставил их и зашёл в стационар, к тёплому боксу, где лежал йорк.

Новая капельница отработала за ночь – флакон пустой, трубка свободна. Я снял иглу, заклеил место прокола пластырем и потрогал бок. Тёплый, дыхание ровное, пульс хороший. По уровню жидкости в блюдце определил, что за ночь пёс выпил почти весь витаминный раствор. Организм принимал питание и требовал ещё.

Йорк открыл глаза. Ясные, блестящие, с живым интересом, которого вчера и близко не было. Поднял голову, ткнулся мокрым носом в мою ладонь и лизнул – уверенно, крепко, языком здорового зверя.

«…хорошо… легко… внутри не давит…»

Голос эмпатии окреп. Ватная усталость, пропитывавшая каждую клетку маленького тела, ушла без следа, и на её месте осталось спокойное, ровное довольство существа, у которого впервые за долгое время ничего не болит.

Навёл браслет.

[ Вид: Неоновый Йорк‑терьер |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 1 – Ловкость: 3 – Живучесть: 2 – Энергия: 3

Состояние: Стабильное. Эфирные каналы – свободны. Регенерация желез – активна]

Энергия – тройка. Вчера была единица. За одну ночь Ядро восстановило две трети запаса. Скорость поразительная, поскольку обычно истощённому зверю на такое нужна неделя, а тут каналы, очищенные от спаек, работали в полную мощность, и энергия текла к железам свободным потоком.

Она светилась. Не тусклым болезненным розовым, который девицы принимали за норму. И не зеленоватым – окисленным цветом забитых токсином желез. Совсем другим.