Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 146

Комарова стояла в полуметре. Лицо красное, мокрое от дождя, зонтик сдвинут набок. Рука с кулаком ещё висела в воздухе – не успела опустить. Одна. Портфель в левой руке, ярость в глазах, и за спиной – только мокрый тротуар и лужи.

– Ага! – выдохнула Комарова, и в этом «ага» было столько торжества, что хватило бы на десять оперных арий. – Покровский! Так‑так‑так. У меня предписание! – она выхватила из портфеля лист, сложенный вчетверо, и ткнула им мне в лицо, не разворачивая. – Внеплановая инспекция! Номер, подпись, печать! Всё по закону! Пропускайте!

Я посмотрел на бумагу. Потом на Комарову. Потом на пустой тротуар за её спиной.

– Антонина Викторовна, – спокойно и вежливо произнёс я. Это был тот самый голос, от которого бандит Клим когда‑то побледнел в приёмной, потому что спокойствие пугает сильнее крика. – Рад вас видеть. К сожалению, Пет‑пункт закрыт по техническим причинам. Можете убедиться: света нет, табличка висит.

Я кивнул в сторону таблички. Синяя сторона, белые буквы, «ЗАКРЫТО». Висит ровно, по центру, на уровне глаз.

Комарова моргнула. Посмотрела на табличку, потом на тёмные окна, потом снова на меня.

– Какой ещё закрыт⁈ – голос прыгнул на полтона вверх. – Вы обязаны пустить инспекцию! У меня предписание! Вот!

Она наконец развернула лист и сунула его мне под нос. Я прочёл. Номер, дата, подпись руководителя территориального управления, синяя печать. Всё правильно, всё настоящее, придраться не к чему.

Вчера вечером кто‑то работал быстро – или Комарова поднимала начальство с постели, или начальство само горело желанием закрыть маленький Пет‑пункт на окраине.

Бумага была безупречна. И её я не собирался оспаривать.

Я собирался оспорить объект проверки.

– Документ в порядке, – кивнул я. – Претензий к оформлению не имею. Однако, согласно пункту четырнадцатому Регламента ветеринарного надзора, я, как руководитель учреждения, имею право в любой момент приостановить деятельность для проведения внутреннего самоаудита при выявлении несоответствий в документации. Несоответствия выявлены. Самоаудит инициирован. Деятельность приостановлена.

Я говорил медленно, размеренно, вкладывая в каждое слово ту тяжесть, от которой предложения падали на асфальт между нами, как чугунные гири. Комарова слушала, и лицо её проходило через стадии – от недоумения через раздражение к оттенку бессильной ярости, знакомому любому врачу по таблице симптомов гипертонического криза.

– И как законопослушный гражданин, – продолжил я, – я немедленно закрылся до устранения выявленных несоответствий. Чтобы привести документацию в порядок до вашего визита. Что вы собираетесь инспектировать, Антонина Викторовна? Неработающее предприятие?

Комарова задохнулась. Предписание затряслось в руке, бумага захрустела.

– Вы издеваетесь! Это саботаж! Я вас… я вас под суд отдам! Под суд!

– Антонина Викторовна, – я улыбнулся. Не широко, не нагло – легко, профессионально, той улыбкой, которой встречают трудных пациентов. – Приостановка деятельности для самоаудита – моё законное право. Жалобу вы можете подать в установленном порядке. Мы с радостью примем инспекцию сразу после официального возобновления работы. Хорошего дня. Не простудитесь, а то дождь разыгрался нешуточный.

И закрыл дверь. Прямо перед её носом. Аккуратно, без хлопка, с мягким щелчком замка, от которого в тишине приёмной задрожал воздух.

Через стекло я видел, как Комарова стоит на крыльце. Рот открыт, предписание мнётся в кулаке, зонтик съехал набок и дождь капает ей на плечо. Одна, мокрая, злая и совершенно беспомощная перед закрытой дверью.

Десять секунд Комарова стояла. Потом топнула ногой – мокрая подошва впечаталась в лужу, и брызги полетели во все стороны, забрызгав ступеньку крыльца.

– Я это так не оставлю! – проорала она сквозь стекло. – Слышите, Покровский⁈ Не оставлю!

Зонтик взмахнул, ударил раскрытым куполом по луже, и Комарова двинулась прочь от крыльца, печатая шаг с яростью маршала, проигравшего сражение. Серый костюм темнел от дождя на плечах, портфель бился о бедро, и каждый шаг вколачивался в асфальт с такой силой, что брызги от луж разлетались в стороны.

Она завернула за угол. Исчезла.

Я стоял у двери и смотрел на мокрый тротуар, на лужу, в которую Комарова только что впечатала свою ярость, на капли, разбивавшиеся о крыльцо. Сердце стучало ровно. Руки не дрожали. Лицо держало маску.

Внутри – другое дело. Внутри шестидесятилетний мозг досчитывал варианты и понимал: я выиграл бой, но не войну. Самоаудит – это отсрочка, но не защита. День, может два. Потом Комарова вернётся в третий раз, и на этот раз никакой пункт Регламента не спасёт, потому что рано или поздно Пет‑пункт должен открыться, а когда он откроется – они войдут.

За это время нужно достать документы на пять единиц нелегального магического зверья.

Я подошёл к столу, открыл ноутбук, который просыпался несколько секунд. Мессенджер. Сообщение, набранное час назад и не отправленное.

Палец коснулся клавиши.

«Отправлено».

Из стационара послышался Санин голос – бодрый, жизнерадостный, с интонацией конферансье на третьем часе корпоратива:

– … а вот здесь у нас Пуховик! Снежный барс! Обратите внимание на лапки – реабилитация по авторской методике! А это Феликс, наша гордость! Говорящая сова! Феликс, скажи дяде что‑нибудь!

Короткая пауза. И скрипучий, торжественный, не терпящий возражений голос из клетки:

– Буржуй! На тебе эксплуатация написана! Собственность – это кража!

Бородатый мужик за дверью стационара захохотал от души. Рыжик залаял.

Я прислонился к дверному косяку, закрыл глаза и позволил себе выдохнуть.

За два дня нужно достать документы. Работаем!

Дверь стационара распахнулась. Первым вышел бородатый мужик с Рыжиком на поводке, и лицо у него было такое, будто ему только что показали закулисье Цирка дю Солей. Глаза блестели, борода топорщилась от улыбки, а терьер на поводке крутил головой и тянул обратно – видимо, Пухлежуй не успел долизать ему второй ботинок.

За мужиком вышел Саня. Розовый фартук, как ни странно, сидел на нём естественнее, чем следовало бы, то ли привык, то ли роль экскурсовода добавила ему осанки.

– Слушайте, доктор! – мужик развернулся ко мне, и в голосе его плескалось неподдельное восхищение. – Какие у вас там звери шикарные! Саламандра – огонь, в прямом смысле! Барсёнок – чудо, ходит на задних лапках, как медвежонок! А этот толстенький, который мне ботинок жевал – это ж вообще плюшевый комок счастья! И сова! Сова говорящая! Она меня буржуем назвала, представляете⁈

– Представляю, – сказал я.

– Гениально. Я жене расскажу – не поверит. Ухо мы долечим, капли купим, придём ещё. Обязательно!

– Рыжику – по три капли, два раза в день, пять дней. Не пропускайте.

– Не пропустим! – мужик протянул мне руку, пожал крепко, по‑медвежьи, и пошёл к задней двери, через которую Саня его вывел. – И жену приведу! У неё дымчатый сиамец, тоже ухо чешет! Семейная проблема!

Задняя дверь хлопнула. Голос мужика затих в переулке. Тишина вернулась в приёмную.

Ксюша стояла у стены подсобки. Спина прямая, руки вдоль тела, рулетка свисает с пояса, и ноги подрагивают – адреналин уходил, а на его место заползала слабость. Она сползла по стене на пол, села, обхватила колени и уставилась перед собой.

– Мы что… – голос тихий, надломленный, – реально закрываемся?

Саня опустился на подоконник. Пухлежуй запрыгнул следом, улёгся ему на колени и немедленно засопел, утомлённый экскурсионной деятельностью.

– Уходим в подполье, Мих? – в Саниных глазах горел тот самый безумный азарт, который в прошлый раз привёл его в подвал в Купчино с капсулой в желудке пухлежуя. – Будем принимать пациентов по секретному стуку? Три коротких, два длинных? Пароль – «Феликс не коммунист»?

– Никакого подполья, – оборвал я. – Разоримся за неделю. Аренду никто не отменял, лекарства стоят денег, и Пуховик съедает корма на две тысячи в день.