Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 158

И в эту секунду за её спиной раздалось:

– СТОП.

Голос Комаровой. Тот самый, гнусавый, канцелярский, но с неожиданно острой, твёрдой, полицейской ноткой.

Ксюша замерла.

Сердце у неё остановилось.

– Молодой человек! – продолжила Комарова, и Ксюша с приливом дикого, необъяснимого облегчения поняла, что обращение адресовано не ей. – Молодой человек! А ну‑ка, поверните голову!

Саня голову не повернул. Продолжил вытирать несуществующее пятно на лацкане Сидорова, весь уйдя в процесс.

– Поверните голову, я сказала!

Я стоял над свёртком на полу приёмной, и мысли у меня – обычно чёткие, как схемы по анатомии, – разбегались в пять сторон сразу, как испуганные мальки.

Потому что то, что лежало на клетчатом платке, в данной точке пространства и времени оказаться не могло.

Жемчужный фенек.

Пет третьего класса редкости, с Ядром шестого уровня, с длительностью жизни до сорока лет и ценой на рынке, сопоставимой с подержанной иномаркой бизнес‑сегмента. В мире таких ходит, по приблизительным оценкам, несколько тысяч особей. Большая часть – под контрактами корпоративных заводчиков и у состоятельных частников.

Фенеки плохо размножаются в неволе, в Диких Зонах ловятся редко (эти юркие твари исчезают из поля зрения за полсекунды), и именно поэтому ценник на них такой, какой есть. На чёрном рынке такие звери тоже попадаются – не каждый день, но попадаются. Обычно у перекупщиков с конкретными связями в вывозной логистике, и обычно с биографией, которую перекупщик сам же старается забыть.

А на клетчатом платке у Панкратыча лежал живой. Размером с крупного котёнка. С огромными, почти полуметровыми в размахе ушами – нежно‑розовыми изнутри, перламутрово‑серыми снаружи. Огромные чёрные глаза отражали и потолок, и меня самого, и то моё ошарашенное выражение, с которым я на фенека смотрел.

Шерсть переливалась при каждом движении лёгким перламутровым отливом – молочно‑белым с оттенком жемчужного серого, и этот отлив пульсировал в такт биению маленького сердца. Лапки тонкие, четыре штуки, с миниатюрными чёрными когтями. Хвост пушистый, полосатый, как у мини‑енота.

«…тепло… человек хороший… рука добрая…»  – голос эмпатии лился тонким, детским ручейком, и страха с болью в этом голосе слышно не было: одно мягкое любопытство, с которым детёныши всех видов изучают мир.

Зверёк потянулся носом к моему пальцу. Понюхал. Чихнул крохотно, как чихают игрушки. И, посмотрев мне в глаза ещё раз, подставил голову так подставляют голову кошки, когда просят почесать.

У меня в груди что‑то тихо опустилось.

– Семён Панкратыч, – произнёс я негромко, – это Жемчужный фенек. Вы знаете, что это такое?

– Фе… фенек? – Панкратыч моргнул. – А, это вроде как это… лиса пустынная, я чё‑то такое слышал?

– Нет. Это не пустынная лиса. Это магическое существо. Третий класс редкости. На легальном рынке такой зверёк стоит как неновая иномарка среднего класса. Тысяч четыреста, если на хорошем экземпляре. Пятьсот если с родословной.

Панкратыч побелел. Глаза у него расширились. Он посмотрел на зверька, потом на меня, потом снова на зверька, и руки у него задрожали.

– Четыреста… тысяч? – хрипло переспросил он.

– Это нижний край, Семён Панкратыч. Верхний до семисот, если найдётся коллекционер.

– Ё‑моё…

Он сел прямо на табурет. Не по‑стариковски, даже не по‑солдатски – тяжело, с грохотом, как садятся люди, у которых ноги отказали. И смотрел теперь на зверька не с шпионским восторгом, а с ужасом.

– Покровский, – сипло выдохнул он, – я его на рынке купил. На Птичьем. У мужика с раскладного столика. Отдал… отдал за него восемьдесят тысяч. Мне казалось, что за такого зверя и то дорого, что‑то с ним нечисто – может, больной, может, с изъяном… Сколько, говоришь, тысяч?

– Четыреста минимум.

– И этот мужик с раскладного столика его за восемьдесят тыщ отдал?

– Значит, контрабанда. Фенек к нам попал в обход таможни и реестра, отсюда и ценник смешной – перекупщик сбывает быстро, без вопросов, за живые деньги и без бумаг. Их же везут партиями в нестандартной таре, в термобоксах из‑под импортной рыбы или в грузовых ящиках с «одеждой из Дубая», – и потом распихивают мелочёвкой по рынкам. Зверь на учёт нигде не поставлен, чипа в нём нет, официально он как бы не существует. Под землёй, на поверхности, у какого‑то чёрта в кармане – кому повезёт.

Панкратыч уронил голову на руки. Посидел так секунд десять. Потом поднял на меня глаза.

– Покровский. А выдать могут?

– В каком смысле?

– Ну, в том… если его ищут. По чипу, или как вы там, по Ядру. И я сяду?

Я задумался.

Жемчужный фенек на легальном рынке ходит с паспортом, номером и записью в общем реестре – это правда. Но импортный зверь, завезённый в обход таможни, в реестре отсутствует с момента выхода из материнской клетки: его просто нет в базе, не на кого жаловаться и некому заявлять о пропаже. Такой фенек юридически – призрак. Для владельца это одновременно удобно (никто не найдёт) и неудобно (нельзя оформить ветеринарное обслуживание, страховку, вывоз за границу и всё прочее). Панкратыч влип ровно на этой второй стороне.

– Семён Панкратыч, – медленно произнёс я. – Всё не так плохо, как вам кажется. Но всё же не очень хорошо.

– Говори как есть.

– Хорошая новость: скорее всего, этого фенека никто конкретно не ищет. В базе его никогда не было, хозяина с заявлением в полицию – тоже. Везли партией, втридешева сбросили у перекупщика, а тот распихал по своим. На вас никто по чипу не выйдет.

Панкратыч выдохнул – с таким облегчением, что у него в груди даже свистнуло.

– Теперь плохая, – я поднял палец.

Глава 9

– Ядро у фенека шестого уровня, – продолжил я, – не каждый браслет этот диапазон тянет. Но если я сейчас пропишу его в журнал – в реестр ветеринарной службы автоматически уйдёт сигнал: «В такой‑то клинике регистрируется существо редкого класса». А через день‑два ко мне приедет проверка с вопросом, откуда у Пет‑пункта на окраине легально взялся фенек. Из документов у нас предъявить нечего.

– А если не регистрировать? – осторожно спросил Панкратыч.

– Не регистрировать нельзя. Если у фенека будут проблемы со здоровьем, а у него обязательно будут – зверь импортный, климат ему чужой, стресс переезда огромный, – он попадёт ко мне в клинику. А клиника без регистрации редкого класса – это незаконное содержание. И тогда сяду уже я.

Панкратыч снова посидел молча. Переварил.

– Ладно. А если, – он посмотрел на меня исподлобья, – я его… ну… отпущу? Куда‑нибудь в лес. Сам пусть живёт.

Я посмотрел на зверька. Маленького, с большими ушами, с доверчивым взглядом и пульсирующей перламутровой шерстью. В апрельский питерский лес, с его тающим снегом, мокрой землёй и болотами. С хищниками, расплодившимися в пригородах во все эпохи. С холодом, от которого у крохотного существа с тропической родословной тельце за три часа остынет.

– Не переживёт, – ответил я. – Фенеки живут в сухих тёплых климатах. В Питере он в лесу замёрзнет к утру.

Панкратыч ещё раз выругался. Уже тихо, с чувством, с пожеланием всем сразу: фенеку, мужику с Птичьего, собственной жадности и питерской погоде.

Я смотрел на него, и в голове крутилось одно и то же. Панкратыч – человек хороший, надёжный, в трудную минуту за своих встаёт горой. Но есть у него одно дивное свойство: каждый раз, когда ему нужно кому‑то сделать приятное, он с математической точностью выбирает тот вариант, который обернётся геморроем для всей округи. То Шипучку‑мимика Валентине в подарочной коробочке, то теперь фенека контрабандного. Ну взял бы кольцо, Семён Панкратыч. Золотую цепочку. Серьги с жемчугом. Да хоть бы букет подсолнухов, в конце концов, Валентина Степановна всё равно растаяла бы. Нет, надо было непременно питомца из‑под полы.