Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 165

Ксюша втянула голову в плечи. Очки у неё сползли на самый кончик носа, и за линзами уже поблёскивало чем‑то подозрительным.

– Мы… – она сглотнула. – Мы хотели как лучше, Михаил Алексеевич. Для петов.

– Для петов⁈

Я обернулся к Сане – и снова к Ксюше, – и снова к Сане.

– Вы, ребята, понимаете, чем вы занимались последний час⁈ Вы обокрали государственного инспектора! Прямо под её носом! У меня вчера – вчера! – был с вами разговор. Подробный разговор. О статье сто шестьдесят второй. О группе лиц по предварительному сговору. О восьми годах колонии с конфискацией имущества. Я вам не сказки на ночь рассказывал. Я вам объяснял, что произойдёт, если вы влезете в эту тему. И что вы сделали⁈ Вы влезли!

– Мих, – тихо сказал Саня, глядя в пол.

– ШЕСТАКОВ! Ты вообще слышишь меня⁈ Когда я с тобой разговариваю, меня слушать надо, а не отвечать, не возражать, не ерепениться – СЛУШАТЬ!

Саня молчал. Опустил голову. Плечи у него обвисли – не театрально, а честно, – как обвисают плечи у школьников перед завучем, застукавшим их за курением в туалете.

– А теперь главное, – продолжил я, и голос у меня стал тише, но оттого – опаснее. – Теперь то, о чём вы, двое героев, видимо, даже не подумали.

Я взял со стола папку. Подбросил её на ладони.

– Эти бумаги – они не просто настоящие. Они номерные. У каждого бланка – уникальный номер, зарегистрированный в общей базе ГосВетНадзора. Каждый бланк отслеживается. Когда ветеринар заполняет паспорт, он вносит номер бланка в реестр, и реестр автоматически сверяет: выдан ли такой номер, кому, когда. Выдан конкретной клинике – запись проходит. Числится вещдоком по уголовному делу о контрабанде – реестр тут же подаст сигнал, и к вам через неделю приедет оперативная группа.

Ксюша побелела.

– Значит, – продолжил я, – что, по сути, вы мне принесли? Вы мне принесли пятьдесят – сколько их там, пятьдесят?

– Сорок восемь, – тихо поправил Саня.

– Сорок восемь клеймёных бумажек с номерами. Каждая из этих бумажек, если я её использую, – это срок не только для меня, но и для вас, и для всей клиники. Потому что по цепочке сразу вскроется, что я кормил зверей нелегально, что я подделал документы, что я участвовал в хищении вещдоков. Нас всех посадят. Разом. Под одно уголовное дело.

Я положил папку обратно на стол с тяжёлым шлепком.

– Толку мне от этих бумажек⁈ Это не спасение, это – мина замедленного действия! Вы мне принесли не паспорта, вы мне принесли приговор! – продолжил я.

Ксюша всхлипнула. Тихо, сдержанно, в кулачок, – но всхлипнула.

У меня внутри что‑то сжалось, но я этого «что‑то» постарался не показать.

– Саня, – выдохнул я, глядя на него в упор. – Ты только что подставил всех, кого любишь. Понимаешь? Пухлежуя, Ксюху, меня, клинику. Всех. И ради чего?

– Я думал… – начал он.

– Ты не думал, Саня. Ты действовал. Это – разные глаголы.

В приёмной воцарилась тишина. Гудел обогреватель. За стеной, в стационаре, Пухлежуй, очевидно, почуявший тон моего голоса, жалобно подал голос: «Нрмммм?»

Ксюша, по‑прежнему с опущенной головой, шмыгнула носом ещё раз. Провела рукавом по щеке. Очки у неё запотели окончательно.

Я сделал глубокий вдох. Попытался сбросить ярость. Сбросить не удалось – только частично приглушить.

– Вон, – бросил я тихо, но жёстко. – Оба. Идите по домам. Я должен теперь решить, что делать с вашим «подарком». И решить так, чтобы никто не сел.

Саня стоял. Не двигался.

– Мих… – осторожно обратился он.

– Вон, я сказал, – отрезал я.

Он протянул руку, будто хотел показать, что у него в кармане есть ещё какая‑то карта. Потом раздумал. Опустил руку. И, с тем подавленным видом, с каким мальчишки уходят с родительского собрания, куда их утащили за уши, развернулся к двери.

Ксюша последовала за ним. Плечи у неё мелко‑мелко вздрагивали.

В эту секунду я уже сам был готов их отпустить и начать спокойно разбирать папку, отсортировывать, думать. Злость уходила, уступая место трезвому расчёту. Но что‑то во мне ещё не успокоилось до конца, – какая‑то остаточная ярость, та лишняя энергия, которой было некуда деться.

И я сделал то, чего делать не стоило.

Схватил папку со стола. Развернулся. Бросил – не в Саню (не настолько я вышел из себя), – а в сторону двери, на пол, резким движением, с таким расчётом, чтобы папка плюхнулась у ног Сани и Саня сам забрал её обратно.

Папка пролетела по дуге.

И в воздухе, в середине траектории, случилось то, на что я никак не рассчитывал.

Лента на папке, уже подорванная, лопнула окончательно. Пластиковая крышка распахнулась в воздухе, как створка раковины. Из папки посыпались бланки и повисли в воздухе на полсекунды, прежде чем осыпаться на пол.

А следом из глубины папки, из её внутреннего кармашка, который я, развернув папку в первый раз, даже не стал открывать, вылетел белый конверт.

Пухлый. Плотный. Заклеенный, но под клапаном угадывалось что‑то твёрдое и ровное, с той характерной прямоугольной плотностью, которая у предметов определённой природы ни с чем другим не спутаешь.

Конверт ударился о крышку стола. Подскочил. Клапан отошёл.

И из‑под клапана, лениво, как карты из руки уставшего фокусника, выкатилась пачка.

Банкноты.

Толстая, плотно перехваченная коричневой аптечной резинкой пачка пятитысячных купюр. Верхняя лежала лицом вверх – синеватая, с портретом, с водяными знаками и защитными нитями. По толщине пачки я на глаз определил: сто, может сто двадцать банкнот. От пятисот до шестисот тысяч рублей. Может, больше.

В воздухе, ещё секунду, висели кружащиеся бланки. Потом они плавно сели на пол.

Тишина.

Я стоял. Смотрел.

Саня замер у двери, обернувшись на звук. Ксюша стояла прижавшись к косяку. Они не успели выйти из клиники.

У обоих были округлённые до размеров пятирублёвой монеты глаза.

Я медленно, очень медленно, наклонился к столу. Поднял с его крышки пачку купюр. Взвесил на ладони. Она была тяжёлая.

Пальцы дрогнули. Я перевернул пачку. Посмотрел на вторую сторону. Потом на срез. Купюры по бокам обтрёпаны, хорошо поработавшие бумажки. Настоящие.

Положил пачку обратно на стол.

Нагнулся. Поднял один из рассыпавшихся бланков. Пошёл с ним к лампе. Поднёс к свету.

Голограмма на бланке переливалась всеми оттенками радуги. Водяной знак – герб в верхнем углу – просвечивал чётко. Штрихкод в правом нижнем углу был нанесён типографским способом, с той характерной структурой линий, какую на домашнем принтере не воспроизвести никогда. Номер серии выбит микротиснением, с ощутимой шероховатостью под ногтем.

Настоящий бланк. Стопроцентно настоящий.

Я перевёл взгляд с бланка на пачку купюр.

С пачки купюр снова на бланк.

И в голове у меня, со щелчком, так же громко, как щелкает затвор хорошего хирургического инструмента, – встала на место картина. Целиком. Со всеми деталями.

– Похоже, Саня… ты всё‑таки сорвал джекпот, – произнёс я.

Глава 12

Саня у двери моргал. Ксюша, вцепившись в косяк, тоже моргала. Они стояли, оба, как два школьника, которых учитель уже занёс над ними указку, а вот опустит или нет – непонятно, и вот от этой непонятности у них на лицах проступало одинаковое выражение: нарастающий, запоздалый, опасливый проблеск надежды.

Я их не замечал.

Держал в одной руке кремовый бланк с голограммой, во второй – пачку пятитысячных в коричневой резинке, и мозг мой уже не разговаривал со мной обычными словами. Он считал.

Цепочка номеров на бланке. Я перевернул лист и проверил правый нижний угол: серия пробита микроточками.

В рознице такие серии не ходят. Их печатают партиями под конкретные ведомственные заказы – региональные квоты на ветеринарные паспорта, распределяемые централизованно, через Главное Управление ГосВетНадзора.

Обычная бюрократическая логистика: в Москве печатают партию, пломбируют ящиками по тысяче, отправляют по областям и регионам. Ящики расходятся по клиникам государственной сети и по частным ветеринарам с лицензиями высокого класса.