Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 168

Саня замер. Улыбка у него застыла на полпути к щеке, не дойдя.

Ксюша опустила руку.

– Миш… – робко начал Саня.

– Молчи. Я говорю, – я окинул их обоих взглядом. Долгим, суровым, без единой милосердной ноты.

– Сделаю вам короткое напоминание. Вчера вечером, здесь же, в этой самой приёмной, я вам двоим – тебе, Шестаков, и тебе, Ксюша, – прямо в лицо, под запись моей памяти, сказал: мы не идём за бланками. Это статья. Это уголовка. Это тюрьма. Это подстава для клиники. Я не буду, вы не будете. Разговор окончен. Я сказал это ясно? Без двойных смыслов? Однозначно?

– Ясно, – промямлил Саня.

– А ты что сделала, Ксюша?

– Я… я… – замялась Ксюша.

– Ты пошла с ним. Через мой прямой запрет, с пониманием, что это подсудно, с пониманием, что провалиться вы могли легко – и провалились бы, если бы Комарова заметила вас на десять секунд раньше, или если бы на столе оказалась не папка, а дипломат у ног Сидорова, или если бы в эту кофейню зашёл участковый. Вы играли в рулетку, и пуля в револьвере была там, где положено. Только на этот раз не щёлкнуло.

Саня опустил глаза в пол.

Ксюша шмыгнула носом. Тихо, стыдливо.

– Вы нарушили мой прямой приказ, – продолжил я. – И вы подставили не только себя, но и меня, клинику, всё, ради чего я тут вкалываю. Если бы вы попались – вас бы взяли за кражу вещдоков, меня бы взяли за организацию преступной группы, потому что я ваш руководитель, и по правилам системы ответственность за вас несу я. Не ваши мамы. Я. У нас на клинике висит аренда, у нас на стационаре лежат звери, у нас репутация, которую мы строим по кирпичику. И вы могли всё это в один миг обнулить.

Я сделал паузу. Подождал, пока сказанное осядет.

– Так что радоваться пока нечему, – закончил я.

Саня стоял. Смотрел в пол. Плечи у него обвисли ровно настолько, насколько обвисают у человека, который получает заслуженный нагоняй и с ним внутренне согласен. Ксюша поднесла ладонь к очкам, поправила их. Губы у неё дрогнули, но она сжала их.

Я выдохнул.

– Ладно. – Голос у меня чуть смягчился. Совсем чуть – чтобы они не успели расслабиться. – Что сделано – то сделано. Раскатывать истерику по полу я не буду, и до смерти вас пугать – тоже. Но один момент мы с вами урегулируем прямо сейчас.

Они подняли головы.

– Никаких выходных, – начал я.

Саня заморгал.

– Что – никаких? – не понял он.

– Никаких. Два дня выходных отменены, с этой самой секунды. Завтра в семь ноль‑ноль обоих вижу здесь. Как штыки.

– Мих, но ты же сам…

– Я же сам и отменяю. Потому что я вас двоих, похоже, без присмотра ни на секунду оставлять нельзя. Стоит отвернуться, и вы тут же что‑нибудь отчебучите. То яйцо теневой гончей внутри пухлежуя, то разбой на площади трёх вокзалов. И оба раза я потом героически вытягиваю вас из болота.

Саня не нашёлся, что ответить. Пожал плечами.

Ксюша послушно кивнула. Очки у неё снова сползли.

– Завтра с утра, – продолжил я, – вы приходите и, пока я сижу за документами, делаете генеральную уборку всего Пет‑пункта. Я имею в виду настоящую генеральную, по моим меркам – уровня «перед сдачей объекта приёмной комиссии». Полы, плинтусы, шкафы внутри и снаружи. Стеклопакеты мыть с обеих сторон, окна – с уксусной водой. Разбор стационара – с дезинфекцией боксов, Шестаков, ты в курсе, куда Пуховик ходит в туалет, вот это оно. Инструменты – почистить, перебрать, разложить по новой схеме, которую я вам выдам. И так два дня. Без перерывов.

– А кофе? – тихо уточнил Саня.

– Кофе в обед. Один перерыв. Двадцать минут. Пирожками кормить не буду, ешьте свои.

Саня кивнул. С тем особым видом, с каким приговорённые кивают на решение суда, если приговор оказался мягче ожидаемого.

Ксюша снова шмыгнула.

– Михаил Алексеевич, – тихо произнесла она, – мы… мы правда понимаем, что поступили неправильно. Просто… мы очень хотели помочь. И зверушки… и…

Я посмотрел на неё.

Ломать её дальше не было смысла. Она и так знала, что натворила. В её шмыганье носом читалась половина урока на всю оставшуюся жизнь.

Саня – другое дело. Тот забудет к вечеру, если не напомнить. Но Ксюша урок уже впитала. Добавлять – только вредить.

– Я понял, Ксюш, – чуть кивнул я. – Идите по домам. Завтра в семь жду вас здесь. Без фокусов по дороге. Пешком, метро, автобусом – не важно. Но чтобы ни у кого по дороге не стащили бумажник, никаких других спасательных операций, никаких импровизированных шпионских встреч. Прямиком к себе. Легли. Выспались. Утром – сюда.

Саня задрал подбородок. Попытался козырнуть – не получилось, но попытка выглядела бодро.

– Есть, командир, – отчеканил он.

Ксюша молча кивнула. Собрала рюкзак. Брелок‑котёнок качнулся у неё на лямке. Она накинула куртку, застегнула молнию. Потом, уже у порога, обернулась.

– Михаил Алексеевич… – тихо. – А мы… ну… вы нас простили, да?

Я чуть усмехнулся одной стороной рта.

– Условно, – ответил я.

– Это как? – спросила Ксюша.

– Оставляю вас на испытательный срок. Оступитесь ещё раз – сажаю лично. Нет? Доживёте до пенсии под моим присмотром.

Ксюша слабо улыбнулась – первый раз за весь этот разнос. Саня – уже вовсю.

Они вышли. Колокольчик сверху звякнул – звяк теперь был уже не тревожный, а умиротворённый.

Пухлежуй побежал за ними.

Я постоял ещё секунду у окна. Смотрел, как мой личный балбес и моя будущая коллега удаляются по тротуару, одинаково ссутулившись под моросящим дождём, одинаково засунув руки в карманы.

Саня что‑то говорил. Ксюша кивала. Они были живы, целы, не сидели в КПЗ, и в их глазах, даже издалека, даже сквозь стекло и водяные капли на нём, – мерцал тот особый огонёк, который появляется у людей после того, как они впервые в жизни совершили что‑то невероятно опасное, невероятно глупое и невероятно полезное. И когда этот огонёк в них горит, им море по колено.

Пока в них этот огонёк горит – они работают.

Я задёрнул жалюзи. Вернулся к столу.

В клинике повисла тишина. Только шорох подстилки у Пуховика, еле уловимое потрескивание обогревателя, дыхание зверей, гудок чайника на плите в подсобке, поставленного нагреваться ещё до всех этих событий.

Я подошёл к подсобке. Снял чайник – вода в нём уже успокаивалась от кипения. Заварил себе чаю. На этот раз без чабреца – простой, чёрный, крепкий, чтобы мозг переключился из «семейной оттепели» в «бумажный разбор».

Вернулся в приёмную. Поставил кружку на стол. Сел.

Открыл ноутбук.

Экран неторопливо выходил из режима сна, как старый пенсионер утром. Пока он моргал системными окошками, я сложил бланки в стопку, аккуратно, лицевой стороной вверх, и придавил их пачкой купюр сверху. Пачку – не как прессом, а как памятку: каждый раз, подходя к столу, я буду видеть деньги Сидорова и помнить, что эти бланки – не просто сокровище, а клад с условием.

Условие простое: использовать аккуратно. Без фанатизма. По одному, с паузами, с отдельными клиниками, где можно было бы прикрыть происхождение номера косвенными документами.

Схема ясная. Реализуема. Приступаем.

Браузер открылся. В поисковой строке я набрал «ГосВетНадзор регистрация фамильяров форма». Первая же ссылка – на официальный сайт Управления, с тем самым корпоративным дизайном, который в любой государственной системе выдаёт «сделано подрядчиком за минимальные деньги». Серые боковые панели, шрифт типичный в подзаголовках, синие кнопки с золотым гербом.

Я прокликал по разделам. «Для юридических лиц» → «Регистрация магических существ» → «Формы для заполнения» → «Форма ВС‑17. Паспорт фамильяра установленного образца».

Загрузил. Распечатал бы, если бы принтер был в этой клинике адекватный, но такого не было, и поэтому форма открылась у меня на экране в виде редактируемого ПДФ‑документа. Поля, графы, всё по стандарту.

Я взял первый бланк. Настоящий, с голограммой, с серией А‑001–347‑В. Положил его на стол рядом с ноутбуком. Форма в ПДФ нужна для того, чтобы заполнить электронную версию – она уйдёт в реестр, – а параллельно я вручную впишу те же данные в бумажный бланк, чтобы у меня на руках была и бумажка, и цифровая отметка. Двойное действие, стандартное для ветеринарии: онлайн плюс оффлайн.