Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 171

А потом как создали, так и выбросили. Очевидно, эксперимент кому‑то не понравился: либо Феликс вышел неудачный, либо проект закрыли, либо лабораторию накрыла какая‑то проверка.

Существо с неустойчивой идентичностью и ходячей политической программой – нежелательный артефакт. Его положили в коробку, передали перекупщику, а тот, вероятно, через Птичий рынок или его аналог, вывез подальше.

Бедолага Феликс.

Я смотрел на него. На этого маленького, пёстро‑белого, с тонкими перьями на груди, с острым клювом и рептильными зрачками, одинокого, разгневанного на весь мир бойца чужого невразумительного марксизма.

И у меня в груди, где минуту назад сжалось, сейчас отозвалось тёплое, ровное, отцовское.

– Феликс, – произнёс я. – Слушай меня внимательно.

Сова поднял голову. Медленно. Один глаз посмотрел на меня прямо – открыто, без обычного своего рептильно‑хитрого прищура.

– Ты не биологический материал. Ты – живое существо. Я не знаю, из чего тебя собрали, и не знаю, кто и зачем, но я знаю одно: ты думаешь, ты чувствуешь, ты со мной разговариваешь, ты способен на горечь. Значит, ты – личность. А личность имеет право на защиту.

Клюв Феликса чуть дрогнул. Он смотрел.

– Паспорт тебе мы сегодня не сделаем. С сегодняшним уровнем моих возможностей – не получится. Ни один бланк не пройдёт сверку по базе, любой сканер тебя раскроет, и этот бланк тебя не спасёт, а, наоборот, обречёт. Поэтому пока никакого паспорта. Просто живёшь у меня в клинике. На правах… на правах своего. Штатного сотрудника с функцией духовного наставника команды.

– Штатного сотрудника? – один глаз прищурился, и в голосе впервые за весь разговор снова мелькнула ироническая скрипучая нотка. Но уже не враждебная, а скорее умилённо‑уставшая.

– Штатного. Ставку положу – миска корма в день и тёплая жёрдочка у окна. Профсоюзный взнос беру натурой: агитационными речами по четвергам перед Ксюшей, она к таким вещам восприимчива.

Феликс хмыкнул, почти по‑человечески.

– А если – проверка? – спросил он уже серьёзнее. – Если те, о которых ты говорил, всё‑таки зайдут?

– Если зайдёт – тебя на проверке не будет. Спрячу в дальний бокс, под чёрный чехол, на шумоподавитель. Скажем, что ты на карантине после эпидемии. Это я уже обдумал. Завтра прикуплю дополнительный плотный чехол.

Я, конечно, преувеличивал. Проще было его домой забрать. Но к такому стрессу он может быть сейчас не готов. Ему важно сейчас не менять обстановку и называть хоть какое‑то место «домом». Пет‑пункт под это определение подходил.

Феликс молчал. Обдумывал. Я видел, как у него под оперением работают мысли, и мысли эти впервые за всё время нашего знакомства не сводились к разоблачениям и лозунгам.

– Ты же понимаешь, – тихо спросил он, – что я – подделка? Что я не настоящий, не природный, не… не то, кем себя считаю?

– Понимаю, – я наклонился к клетке ближе. – Феликс. Послушай меня. Никто из нас в этом мире не до конца настоящий. Каждый собран из кусочков чужой памяти, чужих мнений, чужих идеологий. Только у тебя кусочки сложили в лаборатории, а у меня сложила жизнь. Разница есть, но она не такая большая, какой кажется. Твоя настоящесть, она в том, что ты умеешь чувствовать. Тот, кто тебя собирал, этого, возможно, не учёл. А зря.

Сова сидел. Молчала. Долго. И потом, после большой паузы, вдруг, не поднимая головы, тихо произнес:

– Спасибо, доктор.

И я не узнал собственной реакции. Потому что в эту секунду у меня защекотало где‑то в носу. По‑настоящему. Молодой ветеринар двадцати одного года от роду, человек с хорошо отработанной дисциплиной эмоций, чуть‑чуть отвернулся от клетки, чтобы сова случайно не увидел, что у её доктора глаза на секунду стали как‑то особенно блестящими.

– Ладно, – сказал я ровнее. – Все спим. Завтра – продолжаем.

Встал. Пошёл к столу. Сложил пустой бланк с пометкой «на Феликса» обратно в папку, а папку – в нижний ящик сейфа. Закрыл на ключ.

У клетки, когда я проходил мимо, Феликс тихо сказал вслед:

– Доктор.

– Да?

– Эта вот… идея про агитационные речи по четвергам. Мне импонирует. Я готов.

– Я знал, Ильич.

– И ещё, – он помолчал. – То, что я сказал спасибо, – пусть останется между нами. У меня репутация.

– Принято. Информация засекречена.

Феликс удовлетворённо щёлкнул клювом и отвернулся к стене. Я выключил в приёмной свет. Зверей в стационаре накрыл ночным режимом – понижением температуры и приглушённой лампой, – надел куртку на себя и запер дверь Пет‑пункта с улицы.

На тротуаре моросил апрельский дождь. Тихий, редкий, скорее взвешенная в воздухе сырость, чем нормальные капли. Я поднял воротник и пошёл домой.

Домой я пришёл к половине одиннадцатого.

На лестничной клетке пахло жареной картошкой и луком, и этот запах с первого же лестничного пролёта сообщил мне, что Кирилл сегодня на кухне и что, вероятнее всего, сегодня он готовит тот самый свой фирменный жареный картофель со шкварками, к которому у меня в молодом теле была слабость, а в старом – противопоказание.

Очень удобно. Старый повар во мне вздохнул бы и отказался, молодой желудок пустил слюну ещё на лестнице.

Я вошёл в квартиру. Снял ботинки. Повесил куртку. Из кухни донёсся звонкий Олесин смех, низкий, хрипловатый Кирилловский хмык и металлическое шкворчание сковородки.

– Миха! – заорал Кирилл с кухни. – Ты где шатаешься⁈ Мы тут без тебя уже половину сковородки съели!

– Работа, Кирюх. Некоторые работают, – отозвался я.

– Некоторые! Ну заходи, садись. Лиса, дай ему тарелку.

Я прошёл на кухню.

Наша кухня – маленькая, убитая девятиметровая, с линолеумом, который местами вздулся пузырями, со старенькой плитой «Гефест», с жёлтыми потёками на потолке над вытяжкой, оставшимися ещё от прежних жильцов, и с оконным стеклом, всегда запотевшим от того, что рамы не герметичны.

Холодильник «Бирюса», накрытый сверху старой газетой для придавливания крышки. Стол круглый, деревянный, с деревянными стульями по краям. На столе – сковорода с картошкой, миска с маринованными огурцами, нарезанный батон и бутылка томатного сока.

И двое за столом.

Олеся сидела верхом на стуле откинувшись на спинку, руки скрещены на груди, любимая её посадка, умещающаяся как бы в две минуты отдыха между сменами. Коса у неё на плече, в руках вилка, на лице тот самый весёлый оживлённый прищур, с которым она обычно пересказывала события кафе.

Кирилл напротив. Сидел нормально, прямо, по‑мужски разведя локти, с куском батона в одной руке и вилкой в другой. Широкое лицо, светлые волосы. Вилка стучала по краю тарелки он отправлял в рот картошку большими порциями, с аппетитом человека, проработавшего весь день.

– Садись, – махнул он в свободную табуретку. – Лесь, дай ему тарелку, не тяни.

– Не командуй, – огрызнулась Олеся, не глядя на него. – Руки‑крюки у тебя, что ли, отвалились? Вон сковорода, вон тарелки, положи сам.

Я сел. Взял тарелку сам, положил себе картошки ровно столько, сколько требовал желудок. Олеся за это время успела ещё раз огрызнуться в сторону Кирилла, Кирилл ещё раз ухмыльнуться в сторону Олеси, и оба при этом вошли в тот свой режим взаимного подначивания, в котором они, похоже, могли находиться круглосуточно.

Странная, конечно, пара.

Я давно над этим думал. Кирилл – парень живой, рукастый, работящий. Олеся – ледяная, острая на язык, ироничная. На вид они вроде бы подходят друг другу: и возраст почти один, и оба из провинции и переехали в Питер вместе, и живут в одной комнате.

Но любовной нежности между ними я её сколько ни высматривал, так и не нашёл за всё время совместного проживания. Люди, у которых роман, так не разговаривают. Они либо ласкаются, либо дуются, а эти двое цапаются вечно, как в одном дворе два соседских кота. Может, у них такая стадия отношений, когда притёрлись до того, что романтика умерла, и остались только бытовые перепалки. Бывает.

А может, дело во мне. Я старый человек в молодом теле, и понимать современные отношения я в принципе разучился. Может, у нынешних двадцатилетних всё так и выглядит – без цветов и романтических вздохов, с одними подколами и совместным просмотром сериалов на ноуте.