Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 177

– Ой, – Олеся поднялась с табуретки, – тогда извините. Я пойду. Вы работайте.

Встала. Поправила куртку, сделала два шага в сторону двери.

Остановилась. Обернулась.

И посмотрела на меня тем взглядом, от которого шестидесятилетний профессионал внутри двадцатиоднолетнего парня должен был отвернуться незамедлительно, а желательно, ещё и громко кашлянуть для надёжности. Я не кашлянул. Не успел.

– Миш, – произнесла она. – Ты очень крутой врач. Правда. Я, когда увидела, как ты переключаешься, это же… другим человеком становишься. Совсем другой. Будто… – она поискала слово, – будто у тебя на плечи наваливается сто лет сразу, и ты под них не гнёшься, а вот наоборот, распрямляешься. Не знаю, как объяснить.

Точное попадание. Опасно точное.

Я мысленно отметил, что Олеся, кроме прочего, умная. Умнее, чем положено быть официантке, сутки на ногах по двенадцать часов, с жёсткой диетой и хроническим недосыпом. У неё включилась какая‑то боковая внимательность, которую я не замечал в ней раньше. Может, просто не приглядывался.

Присматриваться, Покровский, не надо. Мы договорились.

– Спасибо, – сказал я. – На здоровье, я имею в виду. То есть, ему на здоровье. А тебе, пожалуйста.

Старый дурак, сбился на простой реплике.

Она рассмеялась. Тихо, коротко, одним выдохом. И сделала шаг ко мне.

Я не отступил. Нельзя было отступить. Это выглядело бы так, будто я её боюсь, а я её не боялся, я боялся только себя, но объяснить ей это уже не мог и не собирался.

Она положила ладонь мне на плечо. Легко, почти невесомо. Секунда.

Вторая.

Я мысленно поставил галочку: прикосновение номер два за последний час. Это у нас теперь количественная динамика.

– Пока, Миш. Я завтра зайду, – слегка улыбнулась она.

– Зайди, конечно. К четырём.

Она убрала ладонь, развернулась и пошла к выходу. Дверь стационара закрылась за ней. Через минуту хлопнула и входная дверь клиники. Колокольчик звякнул. Тишина.

Мы с Ксюшей постояли ещё секунд двадцать, не двигаясь, прислушиваясь. Мало ли она вернётся. Забудет сумку, передумает, захочет ещё минутку посидеть у бокса.

Не вернулась.

Я выдохнул. Долго, медленно, через нос. Ксюша, не глядя на меня, повторила то же самое. У нас получился какой‑то синхронный двухголосый выдох, обозначающий «ну слава всем богам сразу».

А из операционной в этот момент донёсся грохот.

Дверь распахнулась с той амплитудой, с какой распахиваются ворота конюшни, когда оттуда вырывается взбесившийся жеребец. Из шкафа выскочил Саня. Красный, взъерошенный, с прилипшим к щеке обрывком полиэтиленовой упаковки от простыней, с дико выпученными глазами и выражением лица человека, для которого физическая природа человеческого организма только что достигла последнего предела.

– Я ЩА ЛОП‑НУ!!!

Пронёсся через операционную. Через приёмную. Через коридор. Распахнул дверь туалета, влетел внутрь, задвинул щеколду, и ровно в ту секунду, когда щеколда клацнула, из‑за двери донёсся такой звук, что я невольно поморщился и подумал, что Панкратыч, если бы услышал, немедленно поделился бы этим звуком с половиной военной части, в которой когда‑то служил.

Ксюша закрыла лицо руками.

– Михал Алексеич… я больше не могу…

– И я не могу. Но придётся.

Мы стояли посреди стационара, и нервное напряжение последнего часа наконец выходило из нас в виде мелкой тряски и сдерживаемого смеха. Ксюша давилась в ладони, у меня мелко подрагивало плечо.

Пуховик в соседнем боксе проснулся, поднял голову, посмотрел на нас круглыми голубыми глазами. Феликс из своего угла скрипуче осведомился:

– Происходит очередное попрание достоинства трудящегося?

– Да, Феликс, – отозвался я. – Трудящийся терпел долго. Теперь трудящийся освобождается.

– Одобряю, – буркнул Феликс. – Физиологическое освобождение, это первый шаг к освобождению политическому.

Ксюша хрюкнула.

Мы вышли в приёмную. Свет за окном уже заметно сместился: тот самый апрельский, который в Питере к пяти часам дня почти не отличим от полных сумерек. Дождь усилился. На стекле витрины подсохли следы пальцев Олеси. Она трогала стекло, когда заглядывала внутрь, пытаясь понять, открыто или закрыто, и теперь эти следы размывало свежими каплями.

Саня вышел из туалета минут через пять. Бледный, но удовлетворённый, с выражением лица, с каким праведники после долгого поста разговляются первой ложкой каши. Потянулся. Расправил плечи и глубоко вдохнул.

– Фух… Я думал, она никогда не уйдёт, – ещё раз выдохнул он.

Ксюша повернулась к нему. Очки у неё на носу сдвинулись вниз на миллиметр. Этого оказалось достаточно, чтобы её взгляд через верхнюю кромку оправы приобрёл ту особую степень ядовитости, с которой смотрят только серьёзно обиженные девушки.

– Не мог потерпеть? – сладко спросила она.

– Ксюш, я…

– Не мог потерпеть, балбес⁈ – громкость у неё поднялась на полторы ступени. – У нас тут конспирация на грани срыва, зверь на столе, шефу операцию делать, а ты в шкафу! Живот! Как школьник!

– Ксюш, а что я должен был…

– Ты должен был, Шестаков, сидеть и терпеть! Как терпят в окопах! Как терпят на вышках! Терпеть и думать о Родине! – Ксюша сжала кулачки. – А ты! Чуть всю конспирацию не сорвал! Если бы ты выскочил на пять минут раньше, то всё! Она бы тебя узнала!

– Я чуть штаны не обделал! – взвился Саня. – А там в шкафу, между прочим, чистые халаты шефа висят! Ты себе представляешь, что было бы, если б я там… ну… в условиях форс‑мажора⁈ А тебе бы их потом стирать пришлось!

– Если бы ты обделался, Шестаков, – Ксюша шагнула к нему на шаг, с той грозной торжественностью, – ты бы стирал сам! В тазике! При мне! Пока я бы диктовала тебе основы санитарии по учебнику Корнеева!

– Кто такой Корнеев? – машинально переспросил Саня.

– Не твоё дело! – отрезала Ксюша. – От тебя одни проблемы, понимаешь? Одни! Сплошные! Непрерывные! Куда тебя ни повернёшь, там везде проблема!

– Какие проблемы⁈ – Саня распрямился и, с достоинством, оттянул большими пальцами воображаемые подтяжки. – Позволь напомнить, уважаемая, что если бы не я, у нас бы не было бланков. Вообще. Ни одного. Я, между прочим, доставал эти бланки под угрозой личной свободы и физического здоровья! На мне там висит, если хочешь знать, административка!

– А бланки кто достал⁈ – перебила Ксюша с торжеством. – Бланки, Шестаков, принесла я. А ты только стоял рядом и делал вид, что ты серьёзный. Ты там вообще был декорацией. Такой… – она поискала слово, – такой мебелью с ногами.

– Мебелью⁈

– Мебелью!

Я стоял в стороне и не вмешивался. У меня по этому поводу была особая, продуманная политика: в склоки между Ксюшей и Саней я не лез никогда, потому что это были склоки двух абсолютно равнозначных энергетических фронтов, и любое моё участие в них немедленно делало меня третьей мишенью. Проще сесть на стул, налить себе чаю и наблюдать, что я, собственно, и делал.

Налил себе чаю из термоса в приёмной. Сел на стул у регистрационной стойки. Поднёс кружку к губам.

Колокольчик над входной дверью звякнул.

Я ещё не донёс кружку до губ, когда понял, что звякнул он в ту самую секунду, в какую ему звякать не полагалось. Я ещё успел подумать: «Кто это? В расписании пусто». И только потом поднял голову.

В дверях стояла Олеся.

Сумочка в руке. Капюшон чуть сдвинут на плечи. На щеках мелкие капли от прошедшего под козырьком дождя. Вид у неё был слегка виноватый.

– Слушайте, – произнесла она, – а может, ему надо что‑то купить? Я тут по пути думала. Пелёнки специальные, или корм какой‑нибудь… Марина дала денег, сказала: «Пусть берёт, что скажут…».

Так она произнесла ровно первые две фразы.

А потом её взгляд, по профессиональной привычке официантки мгновенно охватывающей помещение и всех, кто в нём присутствует, скользнул по приёмной.

И упёрся в Саню.

Друг стоял посреди помещения. В худи, со взъерошенной макушкой, с густым жёлто‑зелёным фингалом под правым глазом, в той характерной для него выпрямленной позе оправдывающегося, которую я знал с девятого класса. Рот у него был приоткрыт, недоговорённое «мебель⁈» ещё висело в воздухе.