Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 182

Искорка во втором боксе дремала на тёплом камне, и чешуя её мерцала ровным рубиновым пульсом, пять ударов в минуту. Рядом в нейтрализующем растворе тихо побулькивал фильтр.

Шипучка в третьем. Она свернулась на камне, прикрыв глаза, и только раздвоенный язык изредка вытягивался из пасти, пробуя воздух на вкус.

Пухлежуй лежал на боку и спал. Обрубок хвоста подрагивал во сне, и рядом с его мордой стояла миска с недоеденной кашей.

В углу, на привычном месте, клетки Феликса не было. Жёрдочка, на которой он обычно сидел, пустовала. Подстилка убрана. Плошка с кормом исчезла. Единственный след, это крохотное белое пёрышко на полу у стены, застрявшее между плинтусом и кафелем.

Саня успел. Перебежал в хирургию, забрал клетку, и подмел за собой следы. Молодец, Шестаков. Мысленно ставлю тебе плюс и тут же вычитаю три за все предыдущие деяния.

– Прошу, – я отступил в сторону, давая Комаровой обзор. – Стационар полностью укомплектован. Четыре пациента, все зарегистрированы, все с чипами.

Комарова подошла к первому боксу. Наклонилась. Пуховик приоткрыл один глаз и зевнул.

– Чип, – бросила она через плечо.

Мужчина в пиджаке шагнул вперёд, поднял запястье с браслетом‑сканером и навёл его на загривок Пуховика сквозь прутья. Браслет пискнул. На голографическом экране мигнула строка, и мужчина впервые за всё время открыл рот:

– Зарегистрирован. Покровский М. А., Пет‑пункт «Покровский». Снежный барс, класс «льдоформный сопряжённый».

Зелёный индикатор.

Комарова скрипнула зубами. Тихо, еле слышно, но в стационарной тишине этот скрип прозвучал как гвоздь по стеклу.

Второй бокс. Искорка.

Сканер пискнул.

– Зарегистрирована. Огненная саламандра, класс «фаер‑сопряжённая». Владелец тот же, – озвучил мужчина.

Зелёный.

Третий. Шипучка.

– Зарегистрирована. Кислотный мимик, класс «токсическая мутация». Временное содержание, реабилитация, – продолжал он.

Тоже зелёный.

Четвёртый. Пухлежуй.

– Зарегистрирован. Пухлежуй обыкновенный. Ответственное содержание, Шестаков А. И.

Зелёный. Четыре из четырёх! Все номера в базе, бланки подлинные, чипы активны.

Спасибо Сидорову за его деньги, Сане за авантюру, И Ксюше за украденную папку. Преступление спасло четыре жизни.

Комарова выпрямилась. Лицо у неё было такое, будто она откусила лимон и обнаружила, что внутри лимона ещё один лимон. Губы сжались в тонкую белую линию, и я увидел, как желваки перекатились под кожей на скулах.

– Документы на животных, – потребовала она.

– В папке, на стойке в приёмной, – ответил я. – Бумажные паспорта и распечатки регистрации. Можем вернуться и проверить.

Комарова развернулась на каблуке. Шагнула к двери. Остановилась.

И посмотрела на дверь напротив. На ту самую дверь, за которой располагалась хирургия.

– Теперь осмотрим хирургический блок, – произнесла она, и в голосе её снова зазвенела та охотничья нотка, от которой у меня сжалось солнечное сплетение.

Хирургия – это бывшая подсобка. Белая плитка, холодная лампа, операционный стол, шкаф с халатами. И в этом шкафу, если всё пошло по плану, если Саня услышал стук ключом по косяку, сидел взрослый мужчина прижимая к груди клетку с говорящей совой.

Эта картинка – Саня в шкафу с совой. Стояла у меня перед глазами, и каждая деталь сияла ослепительной чёткостью: белая ткань халатов, серая решётка клетки, жёлтый глаз Феликса с рептильной щелью.

Мне нужно было выиграть время.

– Антонина Викторовна, – я шагнул к двери хирургии и встал в проёме, перекрыв проход плечом. Не вызывающе, не грубо, скорее с той предупредительной заботливостью, с какой хозяева не пускают гостей в комнату с ремонтом. – По Регламенту в стерильную зону хирургического блока вход разрешён только в бахилах и халатах. Стерильность, Антонина Викторовна. Ксюша!

Ассистентка стояла в трёх шагах позади. Очки на переносице, руки в карманах халата, и по лицу её я видел, что она всё поняла. Не план, не детали, а главное: нужно тянуть время.

– Да, Михаил Алексеевич! – голос бодрый, чистый, отрепетированный.

– Выдай комиссии амуницию. Бахилы, одноразовые халаты, шапочки. Всё по стандарту ВС‑9, – спокойным голосом произнёс я.

– Момент! – Ксюша метнулась к стеллажу у стены.

Полка с расходниками вторая сверху, правый край. Целлофановые упаковки зашуршали, и Ксюша принялась вскрывать их с методичной неторопливостью.

Комарова стояла в коридоре и смотрела на меня. Рот у неё открылся, и я уже приготовился к вспышке, что‑то вроде: «Покровский, вы снова тянете время!», но инспекторша сдержалась. Регламент был на моей стороне, и она это знала.

– Вот, пожалуйста, – Ксюша протянула Комаровой бахилы. Голубые, одноразовые, с резинкой. – Наденьте, пожалуйста. Халат сейчас тоже подам.

Комарова натянула бахилы с таким выражением, словно надевала кандалы. Мужчина в пиджаке молча проделал то же самое. Ксюша тем временем разворачивала одноразовые халаты. Медленно, обстоятельно, расправляя каждую складку.

Пятнадцать секунд. Двадцать. Тридцать.

Достаточно. Если Саня внутри и если он слышал наши голоса в коридоре, он успел забиться в шкаф. Глубже, чем в прошлый раз. Дальше, чем ему самому хотелось бы.

– Готовы, – Комарова одёрнула халат и решительно шагнула к двери.

Я отступил в сторону.

Дверь хирургии открылась.

Белая плитка. Холодная лампа. Операционный стол, накрытый стерильной простынёй. Шкаф с инструментами слева, шкаф с препаратами справа. И большой, высокий, двустворчатый шкаф у дальней стены, в углу.

Дверца шкафа была приоткрыта. Где‑то на два сантиметра.

У меня внутри всё стянулось в узел. Два сантиметра щели, в которой любой внимательный глаз разглядел бы тень, движение, край ткани. А Комарова была внимательна.

Я шагнул вперёд и встал так, чтобы мой корпус оказался между Комаровой и шкафом. Не закрывая обзор полностью, это было бы подозрительно, но сужая его, перенаправляя взгляд инспекторши на стеллаж с препаратами по правую сторону.

– Препараты, – я указал рукой направо. – Реестр в журнале на верхней полке. Каждый флакон промаркирован, срок годности проверен, ведомость расхода помесячно.

Комарова повернула голову направо. К стеллажу. Пальцы потянулись к журналу.

Начала листать.

Мужчина в пиджаке встал рядом и принялся переписывать названия препаратов в планшет. Молча, педантично, с тем бюрократическим автоматизмом, который делает госслужащих одновременно полезными и невыносимыми.

Я стоял и контролировал два направления сразу: Комарову справа и шкаф слева. Глаза работали на разнос, периферическое зрение ловило каждое движение в комнате, и сердце билось ровно, потому что за сорок лет сердце научилось не реагировать на адреналин. Только на скальпель.

Комарова методично проверяла полки. Открывала шкафчики, заглядывала, закрывала. Доставала флаконы, сверяла этикетки с журналом, ставила обратно. Работала тщательно и злобно. Ничего. Пусто. Препараты в порядке, сроки актуальны, ведомость совпадает.

Комарова развернулась к операционному столу. Провела пальцем по краю, чисто, ни пылинки. Заглянула под стол, пол блестел. Проверила раковину. Слив чист, кран не капает.

И повернулась к шкафу.

Она сделала шаг. Полтора метра до створок. Рука потянулась к ручке.

И в этот момент из‑за створки, из глубины тёмного, набитого халатами пространства, донёсся скрипучий голос:

– Долой цензуру!

Комарова вздрогнула. Всем телом, резко, как от удара током. Рука, протянутая к шкафу, отдёрнулась, и инспекторша отшатнулась на полшага.

– Что это⁈ – голос у неё взлетел до визга.

Мужчина в пиджаке поднял голову от планшета. Стилус застыл над экраном.

Мой мозг работал. Холодно, бешено, на частоте, от которой в молодом теле потемнело бы в глазах, если бы не привычка думать в условиях катастрофы.

Феликс. Проклятый идеологический борец с затхлым воздухом и тесными пространствами. Ему надоело сидеть в темноте, и он решил, что сейчас самый подходящий момент для политического высказывания.