Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 185

– До свидания, Покровский, – произнесла она. – Мы ещё увидимся.

– Не сомневаюсь.

Каблуки застучали по линолеуму. Дверь открылась, впустив в приёмную сырой апрельский воздух. На этот раз колокольчик звякнул тихо и покорно, как звякают колокольчики, когда уходит беда.

Дверь закрылась.

Мы с Ксюшей стояли посреди приёмной и молча, не шевелясь, слушали, как удаляются шаги по тротуару. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

За окном мелькнул серый силуэт Комаровой, потом тёмный пиджак мужчины, они свернули за угол, и растворились в питерской дымке.

На пару мгновений в приёмной воцарилась тишина.

Но вдруг из‑под стойки раздался тихий, сдавленный голос Сани:

– Можно… мне… выйти?..

Я обошёл стойку.

Саня сидел в углу на корточках, между ножкой стола и стеной, и прижимал к груди клетку, накрытую кухонным полотенцем. Колени у него тряслись, лицо блестело от пота, а фингал под правым глазом приобрёл какой‑то новый, болезненно‑лиловый оттенок, будто за последний час пережил самостоятельную эволюцию.

– Шестаков, – сказал я. – Вылезай уже.

Он поднял на меня глаза. Секунду смотрел так, словно проверял, не розыгрыш ли это, и точно ли за моей спиной не стоит Комарова с наручниками. Потом медленно, начал распрямляться. Колени хрустнули. Спина тоже. И Саня болезненно скривился.

Он встал. Покачнулся. Упёрся ладонью в край стойки и замер, привыкая к вертикальному положению.

– Я теперь вообще боюсь показываться раньше времени, – голос у него был сиплый, сорванный, будто он полчаса кричал шёпотом. – У меня чуть сердце не остановилось, Мих. Она ручку уронила, и я в эту секунду прощался с жизнью. Прямо мысленно составлял завещание: тебе Пухлю, худи Ксюше, фингал никому, пускай со мной похоронят.

Из‑под полотенца на клетке донёсся сдавленный скрипучий голос:

– Пролетариат не сдаётся! Даже в застенках!

К сожалению, способ с накрытием клетки тканью уже перестал помогать. Эх, спокойствие было недолгим.

– Феликс, – Саня посмотрел на клетку с выражением, в котором злость мешалась с нежностью в пропорции примерно семь к трём. – Если бы ты заткнулся на пять минут раньше, я бы сейчас чувствовал себя на десять лет моложе.

– Свобода слова неотчуждаема! – парировал Феликс из‑под полотенца.

– Свободу слова я тебе сейчас ограничу тряпкой в клюв, – пообещал Саня.

Я забрал у него клетку и отнёс обратно в стационар, на привычное место, в угол у стены. Снял полотенце.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, с тем видом оскорблённого достоинства, с каким сидят революционеры после неудачного допроса. Левое крыло чуть оттопырено. Видимо, в тесноте шкафа примяли. Я поправил ему перо двумя пальцами, и Феликс сердито щёлкнул клювом, но не укусил.

– Классовый мир достигнут? – спросил я.

– Временное перемирие, – буркнул Феликс. – До следующего посягательства на свободу передвижения.

Видимо, он уже забыл про наш договор. Или просто решил проигнорировать. Это уже неважно.

Я вернулся в приёмную. Ксюша стояла посреди комнаты и тряслась. Руки ходили ходуном, и халат на плечах ходил вместе с руками.

А потом она подпрыгнула. Буквально оторвалась от пола обеими ногами, взмахнула кулаками в воздухе и выдохнула с такой силой, что слегка подпрыгнули карточки на стойке:

– Она ни к чему не придралась! Документы сработали! Одно замечание! Одно! Про лоток! Михаил Алексеевич, мы это сделали!

Глаза у неё за стёклами очков сияли, и в этом огне плескались одновременно облегчение, остатки ужаса и та особая весёлая истерика, которая накрывает людей после того, как они пережили что‑то по‑настоящему страшное и теперь могут наконец об этом думать в прошедшем времени.

Саня тоже расплылся. Его фингал от улыбки собрался в складку, отчего лицо приобрело асимметричное, но вполне счастливое выражение.

– Ксюх, ты там с лотком вообще огонь! – он ткнул в неё пальцем. – Я из‑за стойки слышал, как она загремела, и подумал: «Ну всё, Мельникова опять что‑то уронила». А потом сообразил, что это был тактический манёвр, и у меня прямо гордость за коллегу!

– Не «опять», Шестаков, – Ксюша поправила очки и расправила плечи. – Это был контролируемый сброс отвлекающего шума. Я это специально.

– Специально? Ты⁈ Тебе⁈ Специально что‑то уронить⁈ – Саня всплеснул руками. – Ксюх, у тебя это природный дар!

Ксюша открыла рот, чтобы возразить, и по лицу её пробежала борьба между оскорблением и осознанием, что Саня, в сущности, сделал ей комплимент, просто завернул его в обёрточную бумагу из издёвки. Рот закрылся. Очки поправились. Плечи выпрямились.

– Иди к чёрту, Шестаков, – сказала она и улыбнулась.

Я стоял, прислонившись к стене рядом с дверью стационара, и смотрел на них двоих. Молодые, напуганные и счастливые. Двадцать два и двадцать три года, весь мир впереди, и самая большая проблема в жизни, это инспекторша с портфелем. Они заслуживали этот момент, заслуживали радость и облегчение. Я собирался дать им насладиться, прежде чем портить вечер.

Потому что портить было чем.

Что‑то не складывалось. Эта мысль сидела в голове с того момента, когда Комарова начала осмотр стационара. Она за весь час проверки не утихла, а наоборот, окрепла и обросла подробностями. Шестидесятилетний фамтех внутри меня, сейчас нервно барабанил пальцами по внутренней стенке черепа и требовал внимания.

Слишком гладко всё прошло.

Комарова, эта женщина, готовившаяся к этому визиту несколько дней, вернулась из командировки, написала предписание, притащила коллегу, ворвалась в клинику с портфелем наготове. Она ненавидела меня всей душой после закрытой двери, после четырнадцатого пункта, которым я ткнул ей в лицо при первом визите.

И при всём этом, она проверила стационар за пятнадцать минут. Журнал содержания вскрывать не потребовала, историю происхождения каждого зверя не попросила, даты регистрации с датами приобретения не сверила. Даже в финансовую ведомость не заглянула, чтобы убедиться, что расходы на корм совпадают с количеством питомцев. Подписала акт с одним замечанием и ушла.

Комарова. Инспекторша, способная за час обнаружить пылинку на вентиляционной решётке и составить по ней протокол на трёх страницах. Сдалась после одного лотка.

Нет. Так не бывает. За сорок лет в системе я научился одному: если чиновник уходит довольным, то жди беды. А если чиновник уходит злым, но быстро – жди большей беды.

Но нагнетать сейчас было незачем. Ребята устали, нервы у всех были размочалены, и если я скажу «мне кажется, что‑то не так», они посмотрят на меня глазами побитых щенков, и вместо отдыха я получу панику.

Шестьдесят лет опыта подсказывали: иногда лучшая тактика, это отпустить людей домой и думать в одиночестве.

– Ладно, – я оттолкнулся от стены и хлопнул в ладоши. – На сегодня всё. Вы молодцы. Ксюша, за лоток отдельное спасибо, это была работа мирового класса. Саня, за нервы извини, но другого выхода у тебя не оставалось. Расходимся по домам. Отдыхать.

Ксюша сняла халат, повесила на крючок и надела куртку. Рюкзак с брелоком‑котёнком закинула за плечо.

– Михаил Алексеевич, – она остановилась у двери. – А завтра?..

– Завтра работаем как обычно. Приём с девяти. Ничего экстренного.

Она кивнула и вышла.

Саня задержался. Постоял у стойки, потёр затылок, посмотрел на потолок, потом на меня.

– Мих, – сказал он. – Спасибо.

– За что?

– За то, что не убил. Ты имел право. После бланков, после всего. Ты мог бы меня вышвырнуть, и был бы прав. А ты не вышвырнул. И даже не орал… ну, почти не орал.

Я посмотрел на него. На мокрые от пота вихры, на куртку, перекосившуюся на одном плече. Друг детства. Балбес. Катализатор катастроф. Человек, ради которого я дважды рисковал свободой и один раз жизнью.

– Иди домой, Шестаков, – сказал я. – Выспись. Съешь что‑нибудь нормальное. И забери Пухлежуя. Он тебе под ботинок успел нагадить, пока ты сидел под стойкой.

Саня опустил глаза. Под его ботинком действительно натекла маленькая лужица, и Пухлежуй сидел рядом с таким невинным видом, будто это произошло само по себе, а он вообще ни при чём.