Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 22

«…тёплый человек рядом… хорошо… лапки щекотно… спать хочу, но тёплый человек рядом, поэтому не буду…»

Браслет показал, что класс: Пет. Просто одомашненное животное, которое теперь можно дрессировать и растить до фамильяра, обычное дело, ничего сверхъестественного, проходите мимо.

Вот только браслет, при всём моём к нему уважении, был базовой моделью с набором алгоритмов, которые различали ровно три категории: Ферал, Пет и Фамильяр.

Для всего, что не укладывалось в эти три ящика, у браслета был один ответ: округлить до ближайшего.

Зверь перестал быть диким и привязался к человеку? Значит, Пет.

А что именно стоит за этой привязанностью, какой природы связь и какой глубины канал — извините, это выше моей зарплаты, обратитесь к специалисту.

Я и был специалист. Который сейчас сидел на табуретке в подсобке и чувствовал, как по позвоночнику ползёт холодок, не имеющий никакого отношения к снежному барсёнку.

То, что произошло, не было одомашниванием. Это когда зверь привыкает, расслабляется, начинает доверять. Месяцы совместной жизни, терпения, корма из рук, прогулок, ласки. Постепенное, медленное сближение, как у двух незнакомцев, которые живут в одной коммуналке и через полгода начинают здороваться.

А тут за сутки бездомный калека прошёл путь от «страшно, холодно, больно» до полной синхронизации Ядра с моим сердечным ритмом.

Это не привязанность. А добровольное открытие Ядра.

Первая ступень формирования Сопряжения — того самого легендарного канала между человеком и зверем, который превращает обычного Пета в Фамильяра. В партнёра, а не питомца. В существо, которое дерётся потому что хочет защитить своего хозяина.

И Пуховик открыл своё Ядро мне добровольно. Потому что я снял ему боль, надел фиксаторы и позволил впервые в жизни пошевелить задними лапками.

Я потёр переносицу.

Ладно, Покровский. Давай спокойно. Ты столько работал с Ядрами, и видел вещи, от которых у академиков седели остатки волос. Разберись по порядку, как учили.

Сопряжение — обязательное условие для любого, кто хочет выступать на Арене. Без него зверь остаётся Петом, магическим котёнком на диване. С ним он становится Фамильяром, то есть боевым партнёром, который рвёт противников, потому что чувствует хозяина как продолжение себя.

Пет и Фамильяр — это разница между домашней кошкой и саблезубым тигром, и именно поэтому Гильдии вкладывают безумные деньги в то, чтобы добиться Сопряжения у своих бойцов.

На высоких уровнях Ядра, десятом-одиннадцатом, Проводник и Фамильяр становятся единым целым, и это зрелище, которое заставляет замолчать огромный стадион.

Но это на высоких уровнях. А сейчас передо мной лежал снежный барсёнок второго уровня, с врождённой патологией позвоночника и фиксаторами на задних лапках. До десятого уровня ему примерно как мне до Луны — технически возможно, практически из области фантастики.

Дорастить зверя от второго до десятого — адский, многолетний труд, даже с моими знаниями из будущего. Каждый уровень после четвёртого упирается в потолок, который весь мир считает непробиваемым без стресса и боёв.

Я-то знаю, что потолок пробивается через методики, которые ещё не изобретены, но даже с ними это полгода на уровень, а после восьмого — год. Десятый уровень в лучшем случае через четыре-пять лет. Одиннадцатый — ещё дольше. Двенадцатый? Двенадцатых в мире можно пересчитать по пальцам одной руки, и каждый из них стоил кому-то целой жизни.

Но… Стартовая связь такой глубины, сформировавшаяся естественным путём, без принуждения, химии и стимуляторов, на первом-втором уровне Ядра — это вообще-то невозможно, потому что Ядра такого уровня физически не способны сформировать устойчивый канал Сопряжения.

Слишком слабые, слишком нестабильные.

А оно сформировалось. Само. Просто потому что я поговорил с ним через эмпатию. Снял боль. Надел фиксаторы. И дал ему почувствовать собственные лапки.

Я посмотрел на Пуховика. В его голубых глазах отражался свет лампы, и по шерсти пробежала последняя серебристая волна.

«…тёплый человек смотрит… почему грустный?.. не грусти… я тут… лапки щекотно, но я тут…»

Будущий монстр абсолютного уровня. Потенциальный Фамильяр, с которым можно выходить на Арену Национальной Лиги и не бояться никого. Ядро, которое при правильном развитии способно дорасти до отметок, на которых у Синдикатов начинают потеть ладони и дрожать кошельки.

В этот торжественный момент осознания Пуховик чихнул.

Из его носа вылетела снежинка, покрупнее предыдущей, описала в воздухе красивую дугу и приземлилась мне на кончик носа, где немедленно растаяла холодной каплей.

— Будь здоров, — сказал я.

«…ой… откуда белая штука из носа?.. смешная…»

Он скосил глаза, пытаясь рассмотреть собственный нос, отчего стал косоглазым и невероятно забавным, а потом чихнул ещё раз, породив сразу три снежинки, которые разлетелись в стороны и осели на стол, на лампу и на мой рукав.

Саламандра в тазу, на которую одна из снежинок спланировала с видом полного безразличия к чужим температурным предпочтениям, открыла оба глаза и посмотрела на барсёнка с таким выражением, от которого между народами начинаются войны.

— Тихо, оба, — пробормотал я, снял снежинку с саламандрового таза и выпрямился.

Пуховика положил на кушетку и обложил край тряпками, чтобы он разминал лапки, но с края свалиться не мог. Хотя если бы и свалился ничего страшного не произошло, там невысоко.

Мне нужно было переварить то, что произошло, но для этого требовалось время и тишина, а ни того, ни другого в ближайшие часы не предвиделось.

Поэтому я сделал то, что делал всегда, когда мозг отказывался принимать реальность: мысленно наклеил бирку «разобраться позже» и переключился на насущное.

А оно заявило о себе немедленно.

Желудок издал звук, который я бы описал как нечто среднее между стоном раненого кита и скрипом несмазанной двери в заброшенном замке.

Пуховик вздрогнул и навострил уши. Саламандра приоткрыла пасть, видимо решив, что источник звука представляет угрозу и надо быть наготове.

— Спокойно, — сказал я. — Это не землетрясение. Это мой организм намекает, что пора бы уже в него что-нибудь закинуть.

Намекал он, впрочем, давно. Последний нормальный приём пищи был вчера в «Сытом коте». С тех пор внутрь попадал только чай с чабрецом, который, при всех его достоинствах, калориями не отличился.

Молодое тело взвыло повторно, требовательнее и настойчивнее, и я поймал себя на том, что мысли сами собой сворачивают в опасном направлении.

Через две двери отсюда, в соседнем помещении, Валентина Степановна держала пекарню. А она, при всей её склонности жаловаться Панкратычу на дым и чужих саламандр, пекла, надо отдать ей должное, потрясающе.

Запах свежей сдобы просачивался через стену каждое утро, и каждое утро я делал вид, что не замечаю, потому что замечать было мучительно.

Безумно захотелось горячего пирожка с мясом. Румяного, с хрустящей корочкой, из которой при надкусывании вытекает обжигающий бульон. Или с картошкой и луком, где начинка мягкая и маслянистая, а тесто тает на языке. Или с капустой, с кислинкой, с тмином…

Стоп, Покровский.

Я прикрыл глаза и мысленно сделал глубокий вдох, потому что шестидесятилетний старик внутри этого тела только что схватил молодого себя за шиворот и встряхнул, как нашкодившего кота.

Пирожки. Шаверма. Пельмени из ларька. Корпоративная столовая, где подогревают одно и то же пластиковое второе. Буфет на тридцать втором этаже «Северной звезды», где можно было купить сосиску в тесте и кофе из автомата, и это считалось обедом, потому что между утренним обходом вольеров и вечерней операцией просто не оставалось времени на нормальную еду.

Двадцать пять лет такого режима, Покровский. Двадцать пять лет сухомятки, кофе натощак, бутербродов на бегу и ужинов в полночь, когда желудок уже не хочет ничего, но ты всё равно запихиваешь в себя что-нибудь, потому что утром снова на ноги и снова бегом.