Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 47

Я вымыл руки до локтей, с мылом, дважды, высушил бумажным полотенцем и повернулся к Ксюше. Она, видимо, что-то почувствовала, потому что перестала улыбаться и выпрямилась — машинально, как в присутствии человека, от которого исходит та спокойная, тяжёлая уверенность, что не требует ни громкого голоса, ни демонстраций.

Я указал на табуретку в дальнем углу приёмной — деревянную, низкую, которая в обычное время служила подставкой для ведра.

— Садись туда. Руки на колени. Ничего не трогать, не вставать, не разговаривать и желательно не дышать, — велел я.

Она кивнула, прошла к табуретке и села, сложив руки на коленях так аккуратно, будто сдавала экзамен по послушанию. Замерла. Только глаза за блюдцами очков бегали, отслеживая каждое моё движение по приёмной.

Ладно, сидит, молчит. Можно работать.

Я открыл автоклав, достал стерилизованные инструменты и разложил на чистой салфетке у смотрового стола: микрохирургический скальпель, зажимы, пинцет, иглодержатель с алхимической нитью — рассасывающейся, пропитанной катализатором регенерации, — шприц с эфирной стяжкой и второй, с наркозом.

Перед операцией нужно было покормить Пуховика и Искорку, потому что голодные звери нервничают, а такой зверь в соседнем вольере транслирует тревогу через каналы Ядра, и оно мне возле хирургического стола было совершенно ни к чему. Лори есть нельзя, желудок должен быть пустым.

Я потянулся к десятикилограммовому мешку «ВитаЯдра», стоявшему у стены, и тут за спиной скрипнула табуретка.

Ксюша вскочила с такой пружинистой энергией, будто под ней сработала катапульта.

— Божечки, а давайте я покормлю! Проверьте меня в деле! — резко предложила она.

Я посмотрел на неё поверх воображаемых очков, хмыкнул и решил, что дать молодёжи шанс иногда полезно. Хотя бы для того, чтобы молодёжь быстрее поняла, что шансы — штука ответственная.

— Ладно, — вздохнул я. — Вот универсальный корм. Насыпь Пуховику и Искорке, они в подсобке. Миски стоят у вольеров. Лори в третьем вольере не трогать, у неё операция. Понятно?

— Понятно! Пуховику и Искорке! Лори не трогать!

Она повторила это с энтузиазмом отличницы, и я повернулся к столу, чтобы протереть поверхность антисептиком и разложить операционное поле. На три секунды в приёмной стало тихо, и я даже успел подумать, что, возможно, обойдётся.

На четвёртой секунде за моей спиной раздался глухой удар, за ним — треск рвущейся ткани, а потом шорох, который бывает только тогда, когда десять килограммов сухого гранулированного корма одновременно вступают в отношения с гравитацией.

Я обернулся.

Мешок «ВитаЯдра» лежал на полу, точнее, бывший мешок, потому что его дно разошлось по шву, и из развороченного нутра по линолеуму расплывалась бурая лавина гранул, которая уже добралась до моих ботинок и продолжала наступление в сторону подсобки.

Ксюша стояла посреди этого кормового потопа, вцепившись обеими руками в пустую верхнюю часть мешка, и на её лице сменяли друг друга выражения, каждое из которых задерживалось не дольше чем на полсекунды: шок, ужас, отчаяние и что-то похожее на экзистенциальный кризис.

— Ой, — сказала она.

Потом бросилась собирать корм обратно в мешок голыми руками, забыв, видимо, о том, что сгребать гранулы в порванную упаковку — занятие примерно столь же перспективное, как заталкивать зубную пасту обратно в тюбик.

Её локоть, описав широкую дугу, задел швабру, прислонённую к стене; швабра постояла секунду в раздумьях, видимо, взвешивая за и против, после чего величественно завалилась на стеллаж и сбила с полки пустую металлическую миску, которая ударилась о бетонный пол с таким звоном, что у меня в пломбах отдалось.

Миска покатилась через всю приёмную по хрустящему ковру из корма и остановилась у моего ботинка.

В подсобке восторженно пискнул Пуховик. Судя по интонации, он воспринял происходящее как лучшее развлечение за всю свою короткую жизнь.

Искорка фыркнула — коротко, презрительно, одним выдохом через ноздри, и в этом фырканье уместилась вся бездна огненного снисхождения к двуногим существам и их попыткам обращаться с предметами тяжелее ложки.

Я медленно перевёл взгляд с миски у ботинка на равномерный слой корма, покрывавший линолеум от стены до стены, потом на Ксюшу, потом обратно на миску, и молчал, потому что слова, которые лезли в голову, были медицинскими терминами и к ситуации подходили скорее по духу, чем по букве.

Пускать эту девушку к операционному столу было бы примерно тем же, что доверить ребёнку бензопилу и отвернуться.

— Встаньте, — сказал я. — Выйдите за дверь. Вы нам категорически не подходите.

Ксюша перестала загребать корм. Подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх — щёки горели, гранулы прилипли к ладоням, к коленям и почему-то к стёклам очков, и в глазах за этими стёклами было столько стыда, что мне на секунду стало неловко Хотя неловкость была нерациональна, потому что это не я уронил мешок, миску и засыпал кормом всю клинику.

Она встала. Отряхнула руки о пальто, отчего новая порция гранул посыпалась на старую. Поправила очки, размазав по стеклу кормовую пыль. Опустила голову и молча пошла к двери, и походка у неё была такая, какая бывает у людей, которые очень стараются не заплакать и поэтому ставят ноги чуть осторожнее, чем обычно.

Дверь закрылась за ней тихо и от этой тишины мне стало не по себе, хотя «не по себе» к делу не относилось и в операционный план не входило.

Я взял совок и щётку, собрал корм — с пола, из-под стола, из-за стеллажа, из щели между стеной и шкафом, куда гранулы набились с энтузиазмом переселенцев. Спас что можно было спасти, остальное выкинул. Протёр пол антисептиком, потому что стерильность перед хирургией — это закон, а не рекомендация, и нарушать его из-за кормового апокалипсиса я не собирался.

Покормил зверей сам.

Пуховик принялся жевать с деликатностью экскаватора, периодически косясь на угол пледа, к которому его тянуло, как магнитом.

Искорка проглотила свою порцию за десять секунд и выразительно посмотрела на меня одним глазом, молча, но с такой укоризной, что я чуть не насыпал добавки, хотя добавка ей не полагалась.

Лори в своём вольере лежала тихо, и тени по шерсти шли ровно, спокойно, как и должны были идти перед операцией.

Я протёр стол ещё раз. Разложил инструменты. Проверил скальпель — лезвие блеснуло чисто, остро, и рука привычно ощутила его вес, лёгкий и точный, как у хорошей авторучки.

Набрал шприц с алхимическим наркозом. Дозировка — по массе тела Лори, делённой на коэффициент плотности Ядра; формулу эту профессор Линд из Стокгольмского Фам-центра опубликует лет через тридцать, но мне она была знакома, как собственный почерк, потому что в той жизни я по ней учил ординаторов.

Открыл вольер, аккуратно поднял Лори и перенёс на смотровой стол, под свет лампы. Зверёк обмяк в руках, тёплый, невесомый, доверчивый, и тёмные волны по шерсти дёрнулись, когда он почувствовал холодный металл.

«…опять стол… но этот человек не больно делает… ладно…»

— Тише, мелкая, — пробормотал я. — Уснёшь, а проснёшься уже здоровой.

Ввёл иглу в холку, мягко, привычным движением. Лори вздрогнула, потом обмякла глубже, и глаза начали закрываться, медленно, как у засыпающего ребёнка. Тени по шерсти замедлились, почти встали.

Наркоз подействовал. Она спала.

Я потянулся за скальпелем и краем глаза уловил движение за стеклянной дверью.

Ксюша. Она никуда не ушла.

Стояла на крыльце, прижавшись носом к стеклу, и смотрела внутрь с таким выражением, с каким дети прилипают к витринам кондитерских: приоткрытый рот, запотевшие очки, которые она то и дело протирала рукавом пальто, чтобы снова прижаться к стеклу. Её только что выгнали с позором, а она стоит и смотрит, как на чудо.

Я отвернулся. На столе лежал пациент, и он был важнее всего остального, включая чудаковатых девушек, не умеющих читать объявления.

Навёл браслет — последний контрольный скан.