Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 49

Секунда. Две. И я увидел, как это произошло — так же отчётливо, как вижу перелом в болезни, когда жар спадает и глаза проясняются.

Паника в её зрачках не исчезла — она провалилась куда-то вглубь, как вода в песок, а на её место поднялось что-то совсем другое. Цепкое, жёсткое, незнакомое. Фокус.

Мечтательная растяпа, которая путала время с номером дома и роняла мешки с кормом, исчезла. Руки перестали дрожать — не постепенно, а разом, будто кто-то выдернул штепсель из розетки.

Ретрактор замер в её пальцах с каменной твёрдостью, и я, при всём своём стаже и при всём скептицизме, не мог не отметить, что держала она его идеально — ровное, мерное давление, без лишнего усилия, точно в килограмм, как будто родилась с зажимом в руке.

Удивляться было некогда. Потом удивлюсь, если доживу до «потом».

Ретрактор развёл края раны, и я наконец увидел всё, что мне было нужно: оболочку Ядра целиком, трещину от края до края и точку, куда нужно было ввести стяжку. Правой рукой поднёс шприц, нашёл самое широкое место разлома, откуда хлестала тень, и ввёл состав — медленно, по капле.

Алхимическая стяжка потекла по трещине, и там, куда она попадала, оболочка вспыхивала коротким серебристым свечением — мгновенная полимеризация.

Тень перестала сочиться: сначала в точке введения, потом левее, потом правее, и через пятнадцать секунд трещина была запечатана серебристой плёнкой, сквозь которую Ядро мерцало ровно и спокойно.

Утечка остановлена. Первый акт закончен.

Стяжка продержится минут десять, может, пятнадцать. Дальше — основной шов, тот, ради которого я затевал операцию: алхимическая нить, микрохирургический стежок по краю надрыва, и если всё сделать правильно, оболочка срастётся за несколько дней.

Я убрал левую руку. Стяжка держала. И взял иглодержатель. Нить легла в паз привычно, как ложилась тысячи раз в той жизни, которой больше не существовало.

Первый стежок. Игла прошла через край оболочки, мягко, я вывел, затянул. Серебристая стяжка под нитью дрогнула, но выдержала. Второй. Третий. Четвёртый.

Руки работали сами, на мышечной памяти, и в голове стояла та особая тишина, которая наступает, когда всё лишнее отключается и остаётся только пациент, инструмент и ты. Ксюша напротив меня держала ретрактор молча и неподвижно, дышала тихо, и только тонкая струйка пота, стекавшая по виску за ухо, выдавала, что она живой человек, а не манекен.

Пятый стежок. Шестой. Седьмой — последний. Я затянул нить, обрезал, и оболочка Ядра вздрогнула под моими руками и засветилась — не рвано и судорожно, как прежде, а ровно, мягко, глубоким фиолетовым светом.

Мерцание шло изнутри, пульсировало, гнало энергию по каналам, и каналы принимали. Ничего больше не утекало, и трещины больше не было.

Навёл браслет.

[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 91 %. Шов: состоятелен. Утечка: отсутствует. Прогноз: благоприятный]

Девяносто один процент. Через неделю будет сто. Через две Лори забудет, что когда-то не могла растворяться в тени.

Я выдохнул — длинно, всем телом, и воздух, который я, оказывается, забыл выпускать, вышел из лёгких с таким звуком, будто кто-то проткнул воздушный шар.

— Опусти зажим, — сказал я. — Всё, готово.

Ксюша разжала пальцы, и ретрактор лязгнул о лоток. Она отступила от стола на шаг, потом ещё на шаг, и осела на ту самую табуретку в углу, с которой я её выгнал полчаса назад. Не села, а именно осела, как подрубленное деревце, всем телом сразу.

Дышала тяжело, лоб блестел от пота, короткие пряди прилипли к вискам, очки съехали набекрень, открывая одно ухо и закрывая полщеки, а руки в перчатках лежали на коленях и мелко подрагивали — адреналин уходил, и тело начинало понимать, через что только что прошло.

Я доделал операцию, нанёс швы, потом наложил стерильную повязку, закрепил пластырем, аккуратно поднял спящую Лори со стола и отнёс в стационар.

Уложил в вольер на тёмную ткань с запахом хозяйки, закрыл дверцу, и замок щёлкнул мягко — вольеры Петровича-младшего были дешёвые, но совестливые, и замки в них закрывались так, как должны закрываться в медицинском учреждении.

Из соседнего вольера Пуховик высунул мордочку, принюхался к спящей соседке и одобрительно ткнулся носом в прутья. Искорка в своём тазу даже не шевельнулась — спала, положив морду на край, и тёплые оранжевые всполохи медленно ползли по чешуе.

Я снял перчатки, бросил в контейнер, вымыл руки. Готово. Операция завершена. Лори будет жить.

И тут входная дверь распахнулась, и в приёмную влетела девушка — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, в бежевом свитере и с таким выражением в глазах, будто она бежала не от метро, а от конца света.

— Простите! — выпалила она с порога. — Извините ради бога, я опоздала! Меня отец задержал, не хотел отпускать, я чуть с ним не поссорилась, бежала от самой станции… Как моя Мурка⁈ Она жива⁈

Хозяйка Лори. Я вчера сказал ей: приходите к девяти. Она сильно опоздала, ибо операция уже была закончена.

Я посмотрел на неё, потом на стол, где ещё лежали инструменты, салфетки с тёмными пятнами и пустой шприц, потом снова на неё, и сказал спокойно:

— Всё в полном порядке. Операция прошла успешно. Мурка спит.

Девушка выдохнула так, что у неё подогнулись колени, и ей пришлось схватиться за край стола, а глаза заблестели, и губы задрожали, и я понял, что сейчас начнётся, и отвернулся к раковине мыть инструменты, потому что смотреть на плачущих от счастья людей мне всегда было почему-то труднее, чем оперировать.

— Можно к ней? — спросила она дрожащим голосом.

— Через час. Пусть отойдёт от наркоза. Я позвоню.

Она кивала, прижимая ладони к груди, и тут из дальнего угла приёмной, с табуретки для ведра, подал голос кто-то, о ком я, если честно, на какое-то время совершенно забыл.

— А со мной что?..

Мы оба обернулись.

Ксюша Мельникова сидела на своей табуретке, растрёпанная, мокрая от пота, с очками набекрень и пятнами теневой энергии на перчатках, которые она так и не сняла. Она поправила очки одним пальцем — они тут же съехали обратно — и посмотрела на меня с такой беззащитной, искренней надеждой, что внутри шестидесятилетнего профессора что-то тихо скрипнуло.

— Со мной всё в порядке? — спросила она. — Я принята на работу?

Я смотрел на неё, и внутри происходил тот быстрый, привычный процесс, которому я научился за десятилетия у операционного стола, — когда нужно одновременно признать правду и не позволить ей управлять решением.

Правда была простая: девчонка справилась блестяще.

В момент, когда Ядро текло и счёт шёл на секунды, её руки держали ретрактор с такой каменной твёрдостью, какую я не видел у половины выпускников Фам-академий, которых учил в прошлой жизни.

У иных ординаторов на третьем году практики пальцы ходили ходуном при виде вскрытой оболочки, а эта, без образования, без опыта, с кошкой в качестве единственной квалификации, стояла как вкопанная и не дрогнула ни разу.

Но прагматизм врача — штука упрямая, и он немедленно подсунул вторую правду, не менее простую: если каждый раз перед удачным ассистированием Ксюша Мельникова будет ронять десятикилограммовые мешки, сшибать швабры и отправлять миски в свободный полёт через приёмную, то от моего Пет-пункта через месяц останется воронка с табличкой «Здесь был Покровский».

Я вздохнул.

Сказать ей жёсткое «нет» я не мог — она только что помогла спасти Ядро, и выгнать человека после такого было бы свинством, которого даже мой внутренний прагматик не одобрил бы. Сказать «да» — значило подписать приёмной смертный приговор, и на похоронах линолеума я бы уже не плакал, потому что линолеума бы тоже не было.

— Ксения, — сказал я, и она вздрогнула, потому что по полному имени я к ней ещё не обращался, и это прозвучало серьёзно. — В экстренной ситуации вы сработали так, как не сработал бы ни один теоретик. У вас стальные нервы и огромный потенциал.

Она засияла. Лицо вспыхнуло такой радостью, что запотевшие очки, кажется, засветились изнутри, и на секунду мне показалось, что табуретка под ней сейчас взлетит.