Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 81

Кристалл хрустнул. Тихо, еле слышно, как хрустит тонкий лёд под каблуком. Тромб раскололся надвое, и осколки съехали к стенкам канала, освобождая просвет.

Пальцы на Ядре почувствовали толчок. Сильный, жадный, как первый вдох после удушья.

Энергия хлынула.

На мониторе над столом красная зона вспыхнула оранжевым, потом жёлтым, потом зелёным – волна прошла по каналам снизу вверх, заливая трёхмерную модель Ядра живым, пульсирующим светом. Графики скакнули: пульсация подпрыгнула с пяти импульсов до двенадцати, потом до восемнадцати, а температура каналов поползла вверх, к норме.

Посеревшие иглы барсука дрогнули. Едва заметно, кончики сперва, потом глубже, к основанию – и цвет вернулся, медленно, как рассвет заливает небо: от пепельно‑серого к тёплому, тёмному золоту, каким они должны были быть все эти семь лет.

Тобик вздрогнул. Грудная клетка поднялась и…

Он выдохнул, и в этом выдохе было всё: облегчение, боль, усталость и тёплый запах зверя, который снова дышит.

Глаза открылись. Мутные, осоловелые, ничего не понимающие, но живые.

«…свет… тепло… кто… кто ты…»

– Фамтех, – ответил я мысленно. – Лежи спокойно, старик. Всё закончилось.

В палате стояла тишина, и в этой тишине было слышно, как пиликают мониторы.

И как тяжело дышит профессор Дронов за моим плечом.

Я убрал зажим, извлёк расширитель, наложил эфирный пластырь на разрез и выпрямился.

Спина хрустнула. Три минуты над операционным столом, а ощущение – будто простоял смену.

Тобик лежал на столе, и иглы его мерцали тёплым золотом, и на мониторе пульсация Ядра ровно, уверенно отбивала восемнадцать импульсов в минуту.

В палате стояла тишина.

Мониторы пиликали ровно и уверенно. Пульсация Ядра – восемнадцать импульсов в минуту, стабильная, зелёная зона, и каждый импульс на экране ложился в ритм, как метроном, по которому можно настраивать оркестр.

Температура каналов ползла вверх, к видовой норме. Кристаллических артефактов на скане больше не было – литиевый нейтрализатор доедал остатки, и нижние доли на трёхмерной модели из бурых становились синими, живыми, рабочими.

Тобик дышал. Ровно, глубоко, с тем хрипловатым сопением, которое свойственно старым барсукам и которое их хозяева считают храпом, хотя на самом деле это просто воздух проходит через утолщённую с возрастом носовую перегородку.

Один из ассистентов стоял у стены и моргал, часто и бессмысленно, как человек, посмотревший на солнце. Второй держал в руках тампон, который я попросил минуту назад, и не знал, куда его деть, потому что тампон был уже не нужен, руки заняты, а голова – пуста.

Профессор Дронов стоял за моим правым плечом. Его дыхание стало тише, ровнее, но тяжесть никуда не делась. Человек, который сорок лет считал себя лучшим в этих стенах, только что наблюдал, как мальчишка в мокрой куртке сделал то, что его отделение объявило невозможным.

Микрозажим, скальпель, расширитель – я протёр каждый стерильной салфеткой и уложил обратно в футляр. Футляр – в сумку. Застегнул. Вытер руки.

Рутина, привычка, ритуал. После каждой операции – убрать инструменты, проверить пациента, записать результат. Тысячу раз. Десять тысяч. Руки делали сами, пока голова подводила итоги и выстраивала послеоперационный план.

Я повернулся к Дронову.

Профессор смотрел на меня, и лицо его прошло полный цикл – от багрового через белый обратно к землистому, тому оттенку, который бывает у людей, когда адреналин схлынул и организм выставил счёт за стресс.

– Кристаллизация снята, – сказал я тоном, которым докладывают результат: ровно, без торжества и заискивания. Факт. – Спазм каналов ушёл. Центральный узел Ядра проходим, периферия восстанавливается. Подержите его на физрастворе до утра и выписывайте. Дома – покой, тёплая подстилка и мягкий корм на три дня, пока слизистая каналов регенерирует.

Дронов молчал. Скрещённые на груди руки опустились вдоль тела, и он выглядел сейчас не грозным заведующим, а усталым пожилым человеком, которому только что показали, как мало он знает.

Я мог бы промолчать. Уйти, не сказав лишнего, не обостряя и не унижая. Мог бы – но вспомнил Машу в коридоре, с пластырем на лбу и тенями под глазами, и вспомнил слово «эвтаназия», которое молодой щёголь на входе произнёс так легко, будто заказывал кофе.

– И, коллега, – добавил я, закидывая сумку на плечо, – обновите протоколы по возрастным патологиям Иглошерстных. Фосфорный стимулятор при подозрении на канальную обструкцию у животных старше шести лет – это не лечение. Это приговор. Всего хорошего.

Развернулся и пошёл к двери.

Охранники стояли по бокам, и когда я приблизился, расступились. Молча, синхронно, как караул у ворот, который пропускает кого‑то, чьего звания не знает, но чей авторитет ощутил. Никто не протянул руку, никто не окликнул, и электрошокеры так и остались висеть на поясах.

Стеклянная дверь закрылась за моей спиной. Стерильный свет сменился коридорным, тусклым, и ноги вдруг стали тяжёлыми – адреналин откатывал, и тело напомнило, что ему двадцать один год, что оно не завтракало нормально, что спина устала, а пальцы правой руки мелко подрагивали от напряжения, которое три минуты назад было невозможно себе позволить.

Маша и её мама сидели на тех же стульях. Мама – с закрытыми глазами, откинувшись на спинку, руки на коленях. Маша – свернувшись в тот же комочек, но глаза были открыты и смотрели на дверь, из которой я вышел, и в них горело ожидание, от которого становилось трудно дышать.

Я подошёл. Присел на корточки, чтобы оказаться на уровне её глаз – тот самый приём, который работал с напуганными зверями, работал и с напуганными детьми, потому что суть одна: когда ты маленький и тебе страшно, огромный взрослый, нависающий сверху, пугает ещё больше, а тот, кто опускается к тебе, – успокаивает.

– Тобик будет жить, – сказал я. – Завтра заберёте домой.

Мама открыла глаза. Посмотрела на меня. Лицо дёрнулось – подбородок, губы, и всё поехало, скомкалось, и она закрыла лицо ладонями и заплакала, тяжело, с обрывистыми всхлипами, сотрясавшими худые плечи.

Не от горя – от облегчения, которое хуже горя, потому что горе хотя бы привычно, а облегчение бьёт в тот момент, когда ты уже смирился.

Маша смотрела на меня секунду.

Я встал.

Две секунды. А на третьей сорвалась со стула, врезалась в меня и вцепилась в куртку обеими руками, обхватив за пояс, потому что выше не дотягивалась, и прижалась лицом к ткани, и плечи затряслись. А за ней и мама повисла у меня на шее.

Обе плакали

– Дядя Миха! – голос мокрый, задушенный, невнятный. – Я знала! Я знала, что вы лучший в мире!

– Спасибо! Спасибо вам большое! – вторила Маше её мама.

Горло перехватило.

Я положил ладонь Маше на макушку. Неловко. Человек внутри меня не очень умел в нежности – привык к рукопожатиям, к хлопкам по плечу, к сдержанным кивкам, но не к детским объятиям.

Погладил по спутанным волосам, и получилось коряво, как получается у людей, которые делают что‑то правильное, но непривычное.

– Всё хорошо. Тобик крепкий старик, он справится. Завтра приедете, заберёте его, и через три дня он будет как новый.

Мама отлипла от меня. А Маша подняла заплаканное лицо и улыбнулась.

За стеклянной дверью блока интенсивной терапии мелькнуло движение. Я покосился – дежурный врач, тот самый, в дорогом халате и с браслетом «Платинум Медикал», выглядывал в коридор.

Осторожно, как выглядывают из укрытия после обстрела. Глаза у него были большие, и в них смешались страх и что‑то ещё – что‑то похожее на благоговение, которое бывает у студентов, когда они впервые видят, как мастер делает невозможное, и понимают, что до этого уровня им ползти и ползти.

Поймав мой взгляд, он отпрянул обратно за дверь.

Машина мама утёрла лицо рукавом. Голос у неё был хриплый, рваный, но слова вылетали с напором, который рождается у тихих женщин, переживших бессонную ночь в больничном коридоре.