Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 84

Покрывало висело неподвижно. Из‑под него не доносилось ни звука – ни уханья, ни шипения, ни революционных лозунгов. Подозрительно тихо. Совы умеют обижаться – молча, демонстративно, всем своим видом транслируя презрение к окружающей действительности, и Феликс в этом искусстве был чемпионом.

Я приподнял край покрывала.

Янтарный глаз уставился на меня из темноты клетки. Один. Второй был закрыт – то ли от усталости, то ли из принципа, в знак протеста против общения с угнетателями.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, с поджатыми лапами, и белое оперение топорщилось, делая его похожим на гневный снежный ком с клювом. Серебристые кончики маховых перьев были растрёпаны после полёта и поимки, и одно из них слегка загнулось – не сломано, нет, но потрепано. Придётся проследить при линьке.

Мы смотрели друг на друга.

– В следующий раз, – скрипучим шёпотом процедил Феликс, – мы устроим настоящий бунт. Мы сожжём ваши учётные карточки. Все до единой.

Голос у него был хриплый от крика, и в нём слышалась та особенная, клокочущая ярость, которая бывает у революционеров после неудавшегося восстания – не остывшая, а притаившаяся, ждущая следующего случая.

– Завтра, – сказал я устало, – я займусь твоим воспитанием, пернатый Троцкий. А сейчас спи.

Янтарный глаз сверкнул. Клюв щёлкнул – коротко, сухо, как выстрел из стартового пистолета.

– Троцкий плохо кончил, – заметил Феликс. – Я предпочитаю ассоциации с Че Геварой.

Я опустил покрывало.

Из приёмной доносились звуки уборки – шорох швабры, бульканье антисептика и приглушённый голос Сани, который жаловался Ксюше на эксплуатацию рабочего класса, чем невольно вторил совиной идеологии.

Я прислонился спиной к стене подсобки и закрыл глаза на минуту.

День, начавшийся с чабреца и конфет для Зинаиды Павловны, закончился спасением барсука в элитном госпитале и поимкой революционной совы в собственной клинике. Нормальный рабочий день фамтеха Покровского. Совершенно нормальный.

Завтра будет новый. С осмотром Пухлежуя, с воспитанием Феликса, с Барсичкой и её котятами, с Машей, которая заберёт Тобика домой, и с Ксюшей, которая наверняка что‑нибудь уронит.

Жить можно.

Через полтора часа приёмная выглядела прилично. Не идеально – пятна эфирного раствора въелись в линолеум, и зеленоватый оттенок у плинтуса, вероятно, останется навсегда, как мемориальная табличка в честь Великой Совиной Революции. Но пол блестел, антисептик убил запах, а плафон Саня закрепил на проводе, и тот перестал мигать.

Ксюша стояла у двери, уже в пальто, и мялась. Очки она протёрла, зелёные пятна с лица стёрла салфеткой, но на левой скуле осталось бледное фисташковое пятнышко, которое она не замечала и которое придавало ей вид воина, вернувшегося с поля боя в не совсем понятных обстоятельствах.

– Михаил Алексеевич, простите меня, пожалуйста, – сказала она, и голос дрожал от раскаяния так искренне, что злиться на неё было физически невозможно. – Я больше никого не впущу. Даже если будут показывать визитку. Даже если будет пушистый зверёк с грустными глазами. Даже если…

– Ксюша. Иди домой. Выспись. Завтра приходи в восемь.

Она кивнула, открыла дверь, обернулась, видимо, чтобы извиниться ещё раз, но встретила мой взгляд, передумала и выскочила на улицу. Стеклянная дверь мягко закрылась за ней.

Стало тихо.

Саня стоял в углу, опираясь на швабру, и смотрел в окно, провожая Ксюшу взглядом. Она шла по тротуару быстрым шагом, длинное пальто развевалось, и уличный фонарь выхватывал из темноты её силуэт. Тонкий, суетливый, с характерным подпрыгиванием при каждом шаге, как у человека, который вечно куда‑то торопится и вечно на полсекунды опаздывает.

Саня повернулся ко мне. Глаза у него блестели. Улыбка – та самая, дворово‑хищная, по которой я безошибочно определял момент, когда в голове Сани Шустрого рождалась очередная идея, от которой мироздание ёжилось.

– Слушай, братик, – сказал он, понизив голос и подмигнув. – А у тебя с помощницей шуры‑муры есть?

Я поперхнулся воздухом.

Буквально! Вдохнул, и воздух пошёл не туда, и я закашлялся, и кашель вышел таким, будто меня ударили под дых, потому что мозг – шестидесятилетний, прагматичный, давно переставший удивляться человеческой глупости – не успел обработать вопрос с первого раза.

– С ума сошёл? – выдавил я, откашлявшись. – Нет, конечно!

Ксюше было двадцать два. Она ходила в пальто на два размера больше, коллекционировала брелоки с котиками, путала пробирки и роняла всё, что подчинялось гравитации.

Мысль о «шурах‑мурах» с Ксюшей вызывала примерно те же чувства, что мысль о романе с торнадо: теоретически захватывающе, практически – летально. Тем более на работе.

Саня расплылся в ухмылке.

– Ну и отлично! – произнёс он с интонацией человека, получившего зелёный свет на перекрёстке. – Тогда я к ней подкачу. Она классная, мы вообще на одной волне! Ты видел, как она шваброй махала? Энергия! Огонь! Мне такие нравятся!

По спине прошёл холодок.

Я представил себе этот союз. Саня Шустрый – генератор мутных схем, контрабандист по призванию и хаос в человеческом обличии. И Ксюша Мельникова, которая разрушала физические законы одним прикосновением к любому предмету.

Два урагана, встретившихся над Финским заливом.

Если эти двое объединятся, Питер просто не выживет. Они не будут ничего разрушать специально – катастрофа случится сама, по закону сложения энтропий.

И проснётся город однажды утром, а вместо Невского проспекта – кратер и визитка с грифоном на дне.

Но я промолчал, потому что усвоил одно: предупреждать людей о последствиях их романтических решений – занятие столь же бесполезное, как объяснять барсуку, почему нельзя грызть провода. Они кивнут, согласятся, и всё равно сделают по‑своему.

– Ладно, – Саня поставил швабру в угол и потянулся. – Сходим пива дёрнем? Я угощаю. Тут за углом открылась пивная, крафтовая, с такими штуками на кранах…

– Нет, – отрезал я.

Тело гудело от усталости, как трансформаторная будка.

Утро, день, Госпиталь, операция, Дронов, Маша, обратная дорога, разгромленная клиника, летающая сова, уборка, Саня, Ксюша, шуры‑муры.

Если к этому добавить пиво, я засну лицом в стойку бара, и Саня потом когда‑нибудь будет рассказывать всему району, как знаменитый фамтех Покровский храпел в тарелку с чипсами.

– Мих, ну ты чего, – Саня надулся. – Мы сто лет нормально не сидели…

– Я сегодня спасал барсука от смерти в Центральном Госпитале, а потом ловил революционную сову в собственной клинике. Мне нужен сон, а не пиво. И кстати – я снял комнату. Сегодня ночую не на кушетке.

Саня мгновенно забыл про обиду. Лицо его расплылось в широкой, искренней, по‑братски радостной улыбке, которая напомнила мне, почему я терпел этого человека тридцать лет в прошлой жизни и продолжаю терпеть в этой.

– Наконец‑то, дед! – выдохнул он. – А то у тебя уже спина как знак вопроса. Где хата?

– Десять минут отсюда. Двушка, комната в субаренде, тихие соседи.

– Красава. Ну, обживайся, я на новоселье приду, занесу чего‑нибудь.

– Только не контрабанду.

– Обижаешь! Я торт принесу. Честный, магазинный, с чеком.

Я посмотрел на Пухлежуя, который всё ещё гудел под кушеткой в подсобке.

– Оставь зверя в клинике. Я завтра его осмотрю. Тут ему безопаснее.

Саня скрылся в подсобке, и через полминуты появился с Пухлежуем на руках. Зверёк был прижат к Саниной груди, шерсть топорщилась, короткие лапки свисали, и он облизывал Сане подбородок широким, влажным языком, оставляя блестящие полосы.

– Не могу, Мих, – сказал Саня, и в голосе прозвучала нежность, от которой у контрабандиста и мелкого жулика по идее не должна была шевельнуться ни одна нота. – Он мне уже как родной. Мы с ним такие дела мутим!

– Какие дела?

– Деловые.

– Саня.

– Мих, ну чего ты сразу? Нормальные дела, легальные. Почти.

Я вздохнул. Предчувствие новых проблем кольнуло под рёбрами, привычно и точно, как будильник, который звонит каждый раз, когда Саня произносит слово «почти».