Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 11

— Не отправились же, — пожал плечами он. — Сухарь — не кара Господня, а просто сухарь. Жевать надо тщательнее.

— И не болтать за едой, — проворчала я.

Он промолчал. Тот самый вопрос — «узнаю ли я себя» — все еще висел в воздухе, требуя ответа.

— Что вы меня так разглядываете, батюшка? — Я нервно поправила шаль. — Ищете копыта или запах серы? Насчет рогов, простите, спрашивать надо не меня, а моего дорогого супруга.

Я тут же прикусила язык. Ляпнуть такое священнику — это надо уметь. Но отец Павел и бровью не повел, только взгляд стал тяжелее.

— Ваш супруг очень тяжело переживает смерть сына, Анна Викторовна.

Я зажмурилась до боли. Заставила себя поднять голову и посмотреть ему в лицо.

— Наверное, я выгляжу бессердечной в его глазах. И в ваших тоже. Но я не знаю, как выразить то, что не могу не только выразить, но и осмыслить. У меня не было времени даже узнать этого малыша. Надеюсь, его успели окрестить.

— Успели. — Он перекрестился, и я повторила этот жест. — Господь милостив, Анна Викторовна. Он забрал невинную душу в лучший мир, избавив от земных скорбей.

— Однако Андрей Кириллович переживает, — сухо произнесла я. — А я что, по-вашему, праздную?

— С моей стороны это выглядит так, будто вы о ребенке вовсе не думаете.

— Не думаю, — призналась я. — Потому что я свихнусь, если начну об этом думать. Душа моего сына на небесах, нагрешить он не успел, и, наверное, это должно меня утешить.

Но не утешает.

Он покачал головой.

— Вы изменились, Анна Викторовна. Та Анна, которую я знал, сейчас лила бы слезы. Говорила о своих страданиях, ждала, что все вокруг будут ей сочувствовать.

— Та Анна, которую вы знали, могла себе позволить лить слезы. У нее были на это силы. У меня — нет. Если уж Господь был столь милостив, что оставил меня на этом свете, грешно было бы утопить его дар в слезах. Горю этим не поможешь. А вот заработать обезвоживание можно запросто.

— Обезвоживание, — повторил он медленно. — Такие слова, как у вас сейчас, больше подобают вашему супругу.

Он замолчал, аккуратно, дочиста собирая варенье из розетки.

— Я пришел напутствовать умирающую. А вижу — офицера, который командует боем на смертном одре, будучи раненным в сердце.

— Господь не дает креста не по силам. Однако, возможно, прежней Анне этот крест был тяжел. И Он заставил меня измениться. Чтобы ноша стала посильной. И чтобы я смогла слезть со смертного одра.

— Вы так смело рассуждаете о замысле Божьем, Анна Викторовна. Непохоже на христианское смирение.

— Непохоже, — усмехнулась я. — Но, если бы я была смиренна, вы бы действительно пришли к одру умирающей. Поэтому мне пришлось на время забыть о смирении и взять свою жизнь в собственные руки.

— Однако все мы остаемся в руках Господних.

— Истинно так, батюшка. Но и нам Он дал руки не для украшения.

Отец Павел налил себе совершенно остывшего чая.

— Скажите, Анна Викторовна. Что вы помните из последних девяти дней?

Он поднес кружку к губам, а глаза смотрели на меня. Внимательно. Чересчур, пожалуй, внимательно.

— Ничего. — Я пожала плечами с деланым безразличием.

Плохо. Наверняка он поймет, что я вру. Но не рассказывать же про комиссию, канализацию и дурацкие ступеньки, отправившие меня в мир иной.

В прямом смысле, между прочим.

— Возможно, видения? — настаивал он.

— Какие еще видения? — не поняла я.

— Иные в горячке видят… многое. Ангелов. Бесов. Умерших родственников. — Батюшка говорил ровно, глядя мне в глаза. — Вам кто-нибудь являлся?

Твою ж…

Батюшке нужно объяснение, он не отвяжется от меня, пока не найдет его для себя. И среди прочих возможных вариантов — бесовское наваждение.

— Нет, отец Павел, — ответила я твердо. — Никто мне не являлся. Ни ангелы, ни бесы. Разве что доктор с ланцетом — и вот без этого явления я вполне бы могла обойтись.

Он не дал сбить себя с толку.

— И проснулись вы… другой.

— Проснулась я живой, — поправила я. — А живые меняются. Особенно после того, как побывали на пороге смерти.

— Меняются, — согласился он. — Но обычно не так… радикально. Вы даже говорите иначе. Словами, которых прежняя Анна не знала.

Я сглотнула.

— Например?

— «Обезвоживание». «Механическое воздействие», — начал загибать он пальцы.

— Мой муж — военный инженер, вы не забыли? Муж и жена — одна сата… — Я опомнилась. — Простите. Я хотела сказать, что беседы с умным и образованным супругом не могли не оставить следа в моем лексиконе.

Господи, что я несу? Анна отчаянно скучала, когда муж пытался поговорить с ней о том, что было интересно ему. О железной дороге, пароходах, ружьях, заряжающихся с казенной части.

— Так это из бесед с вашим умным и образованным супругом вы почерпнули те слова, которые сказали Григорию Ивановичу? — не сдавался священник.

— Эти слова я почерпнула из бесед простонародья. Да вы сами их слышали четверть часа назад.

— И вы поняли, что они означают? Мало того, способны повторить вслух?

Действительно, приличной женщине же не подобает… уметь пользоваться всем богатством выразительных средств родного языка.

Я пожала плечами.

— Зависит от ситуации. Повторяю, если бы я кротко и смиренно попросила бы доктора удалиться, он залечил бы меня до смерти.

— Откуда вам знать? Вы не врач.

— Не надо быть врачом, чтобы понять: если после лечения становится хуже, значит, стоит попробовать другое лечение.

— Post hoc ergo propter hoc, типичная ошибка мышления, — задумчиво покачал головой он.

Я мысленно ругнулась. После этого — не значит вследствие этого. Сколько раз я сама повторяла эти слова — и студентам, и пациентам. И вот мне их вернули. И кто?

— Возможно. Однако проверять, действительно ли методы Григория Ивановича усугубили мое состояние или мне это лишь показалось, я не стану, с вашего позволения. Я хочу жить.

— Это похвальное желание. Однако на что вы готовы ради того, чтобы продолжать жить?

Я выдержала его взгляд.

— Батюшка, вы хотите спросить — не договорилась ли я с бесом ради того, чтобы остаться на этом свете?

— Хочу, — честно ответил он.

— И в самом деле полагаете, что получите утвердительный ответ?

Он усмехнулся в бороду.

— Я не настолько наивен.

— А еще вы знаете, что бесноватые не рассуждают здраво. Не благодарят Господа. Не принимают таинства спокойно.

— И знаю, что люди не меняются за девять дней до неузнаваемости.

— Значит, перед вами исключение. — Я попыталась улыбнуться. — Или ваш опыт недостаточно обширен.

— Возможно, — согласился он. — Но я бы хотел понять. Прежняя Анна боялась меня. Даже не меня. Того укора, которым я против собственной воли для нее стал. Вы — не боитесь. И что-то говорит мне, что, если я сейчас скажу вам: быть супругой губернатора значит не только получать приглашения на все балы уезда, вы не попытаетесь спрятать раздражение за любезной улыбкой.

Я попробовала изобразить эту самую любезную улыбку. Он кивнул сам себе.

— Quod erat demonstrandum.

Повисло молчание.

— Кто вы? — спросил он наконец. — Кто сидит передо мной сейчас?

Я смотрела на него. Он — на меня.

Сказать правду? «Я из будущего, батюшка, лет через полтораста родилась»? Тогда он точно примет меня за бесноватую. Или за сумасшедшую.

Соврать? Но я уже попыталась, и он понял. Слишком умный, слишком опытный и, кажется, слишком хорошо знает людей.

Но и уходить от ответа нельзя. Придется придумать что-то среднее.

— Я та же Анна, — медленно произнесла я. — Только… очнувшаяся. Словно спала девятнадцать лет и вдруг проснулась. Увидела себя со стороны. И поняла, что жила неправильно. Тратила время на глупости. Обижала людей. Что… — Я усмехнулась. — Что жена из меня получилась так себе…

Сущая правда, между прочим.

— А мать и вовсе не получилась.

Горло перехватило — неожиданно для меня самой. Я сглотнула.