Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 15

— Умирала. Здесь. — Я указала на кровать, где он сидел сейчас. — Металась в горячке, которую занесли те же руки, что перерезали пуповину нашему ребенку.

— Ты смеешь… — выдохнул он.

Шагнул ко мне. Я сжалась в кресле.

— Я позвал к тебе самого лучшего врача, которого только можно было найти в Светлоярске. И ты смеешь утверждать…

— Смею.

В дверь постучали. Распахнули, не дожидаясь ответа. На пороге стоял доктор.

— Андрей Кириллович, я позволил себе…

Григорий Иванович остановился на полушаге, быстро оценивая картину. Побледневший губернатор, нависший над съежившейся в кресле женой. Полурасчесанные волосы. Графин на столе. Горящие глаза пациентки, которой по всем законам медицины полагалось лежать при смерти.

Его лицо приняло выражение понимающей скорби. Профессиональное. Отработанное годами практики.

— Я так и предполагал, — негромко произнес он, обращаясь к Андрею. Не ко мне — меня можно было не принимать в расчет. — Кратковременное улучшение с возбуждением, спутанностью сознания, бредовыми идеями. При родильной горячке это, к сожалению, нередко предшествует…

Он деликатно не договорил.

— Мне передали мой инструмент с весьма… красочным напутствием. — Григорий Иванович скорбно покачал головой. — Агрессия к лечащему врачу, Андрей Кириллович, один из характерных признаков. Больная нуждается в немедленном кровопускании, успокоительном и полном покое.

Андрей отступил. Перевел взгляд с меня на доктора и обратно.

— Андрей Кириллович, — мягко, почти отечески произнес Григорий Иванович. — Сегодня утром вы сказали мне: пусть поступает как хочет. Ваша жена свободна сама выбирать свою судьбу. Но посмотрите, к чему привела эта… свобода.

Андрей стиснул зубы так, что даже мне послышался хруст.

— Вы исходите из того, что ваша супруга — взрослый разумный человек, — продолжал настаивать доктор. — Но больной в бреду — все равно что ребенок. Он не сознает последствий своего выбора. Вы убьете свою жену своим попустительством. Будьте же милосердны.

Андрей медленно повернулся ко мне.

Я знала этот взгляд. Видела у десятков мужей, матерей, отцов, которые стояли перед дверью реанимации и слушали, как доктор убеждает их принять решение. Согласие на операцию или отказ; более консервативное или более рискованное вмешательство. Убеждает произнести слова, от которых будет зависеть чья-то жизнь.

И сейчас от слов Андрея будет зависеть моя собственная.

Глава 10

Я смотрела на Андрея, пытаясь понять, что у него в голове. Работа с людьми многому учит — сейчас я видела то, что молодая жена никогда бы не заметила. Как не заметил и разливающийся соловьем Григорий Иванович — этот слишком верил в себя.

Когда он вошел — не дожидаясь приглашения — в спальню хозяйки дома, любой хозяин на месте Андрея отреагировал бы немедленно. Да, врач имеет право входить в палату пациента. Но все же дождавшись ответа. Пусть не самой пациентки, пусть сиделки. Приглашение совершенно формальное — но все же приглашение.

Андрей, закованный с ног до головы, как в броню, в этикет и приличия, должен был бы одернуть доктора, когда тот появился на пороге. А он завис, какую-то долю секунды глядя в пространство. И только потом плечи расправились, спина выпрямилась, и к врачу развернулся непроницаемый государственный муж.

Вот только когда он на миг оказался боком ко мне, стало видно, как судорожно стиснулись за спиной его пальцы. Словно он пытался удержать сам себя. А когда его взгляд снова вернулся ко мне, его глаза не выражали ничего. Совершенно ничего.

Мозг лихорадочно заработал. Я сотни раз разговаривала с родственниками пациентов — счастливыми, сраженными горем, готовыми убить врача, который, по их мнению, погубил роженицу или ребенка. Я знала, как говорить со студентами. С чинушами из Минздрава. Я должна найти, что сказать, чтобы от меня отстали с ланцетом!

Но что?

Объяснить, почему кровопускание не помогает при сепсисе? Пробовала пять минут назад, рассказывая про электролиты. Медиаторы воспаления, повышенная проницаемость сосудов, объем циркулирующей крови… Прозвучит как бред, слишком далеко ушла наука за два века. Лишнее подтверждение для доктора: я не в своем уме.

Обратиться к логике? «Ты же слышал, я рассуждаю разумно». Действую еще разумнее — намешала какую-то бурду, обозвала эликсиром жизни. Ну хорошо, не я обозвала. Сам Андрей. Неважно. В таком состоянии, как он сейчас, люди не способны мыслить логически.

Закричать и начать сопротивляться? Во-первых, я не справлюсь даже с одним здоровым мужчиной, тем более — с двумя. Во-вторых, получится отличное подтверждение слов доктора про агрессию. Пациент неспособен принимать решение, значит, решать должен кто-то другой.

Попросить защиты? В конце концов, муж должен защищать свою жену⁈ Кому должен — всем прощает. Взгляд у него сейчас такой, будто он собственными руками вот-вот мне шею скрутит. К тому же попросить помощи значит признать: я неразумный ребенок. За которого все решают мужчины.

Ударить по гордости? «Ты, светлоярский губернатор, позволяешь чужому человеку без стука вломиться в спальню своей жены, распоряжаться у тебя в доме, как в своем собственном!» Нет. Андрей умен. Манипуляции считывает мгновенно — прежняя Анна пробовала — и может поступить наоборот только для того, чтобы сломать мою игру.

Вообще ничего не говорить? Молчание — знак согласия. Доктор перейдет к действиям, Андрей не вмешается, и через пять минут мою вену вскроют. Будут выпускать кровь, пока я не отключусь. Пока организм «не успокоится».

В моем случае — упокоится. После родов, сепсиса, предыдущих кровопусканий — бог знает, сколько их было — для меня и половина стандартной донорской дозы может оказаться фатальной. А здесь не мелочатся, начинают с полулитра, и чем опаснее состояние, тем больше «дурной крови» следует выпустить, чтобы «уравновесить гуморы».

Грудь будто сжал ледяной обруч, холод от него потек вниз, к ногам. Во рту пересохло. Адреналин, мать его. Тело готовится бежать. Вот только бежать некуда.

Все, что у меня было: моя память, знания, непререкаемый авторитет высококлассного профессионала, подтвержденный регалиями, — все разом аннулировалось этим веком, шелковым пеньюаром и приговором стоящего в дверях человека. Я — пациентка, вот только никакого информированного согласия с моей стороны не предусмотрено. Бесправный объект лечения.

— Андрей Кириллович, — начала я.

Прежняя Анна назвала бы его по имени. Стала бы заламывать руки и рыдать. Значит, я должна оставаться спокойной как удав. Даже если от страха крутит кишки, а во рту сухо, как в Сахаре.

— Сегодня утром ты сказал, что у меня есть характер и потому ты готов уважать мое решение, даже если я выбираю смерть.

— Андрей Кириллович, вы же понимаете, что… — Доктор шагнул к нему, пытаясь поймать взгляд, но муж по-прежнему пристально смотрел на меня. Только на меня.

— Самоубийство — непростительный грех, — продолжала я. — Однако ты был готов с ним согласиться.

Я шла по краю и знала это. Но других вариантов не осталось.

Андрей дернул щекой.

— У тебя хорошая память.

— Ты сам подтвердил: близость смерти меняет.

Он усмехнулся. Промолчал.

— И если ты готов был позволить мне навсегда погубить собственную душу — хуже мне уже не будет. Дай мне два дня. Проведем эксперимент, как в физике. Всего два дня. Если мне станет лучше — значит, так тому и быть. Если хуже — значит, Григорий Иванович прав и он волен лечить меня, как сочтет необходимым.

Григорий Иванович не выдержал. Его только что обошли. Пациентка, являющаяся объектом лечения, посмела обратиться к мужу напрямую, минуя эксперта, и тем самым нарушила всю выстроенную иерархию. Он вклинился между нами, заслоняя мужу обзор. Грубейшее нарушение этикета. Но никто не обратил на это внимания.

— Андрей Кириллович, это не эксперимент, это смертный приговор. При родильной горячке счет идет на часы. Я видел десятки таких случаев.