Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 4

— Как прикажете, голубушка.

— Вот и отлично. Начнем с головы.

— Зря вы, милостивица, волосы намочили, — заворчала сиделка, расплетая мне косу. — Как их прочесать-то теперь?

— После мытья прочешем. Медленно и печально. Поливай.

Теплая вода полилась на голову, и я зажмурилась. Господи, как же хорошо. Девять дней Анна провела в бреду и жару, и все эти девять дней никто, видимо, не счел нужным хотя бы освежить ей голову уксусом по проборам. Волосы слиплись от сала и пота, кожа чешется.

— Мыль, — приказала я.

— Сейчас, милостивица, сейчас… — Матрена достала что-то похожее на чашку и помазок, видимо, собираясь взбивать пену.

— Так мыль, как есть. Прямо по голове.

— Вы же сами твердили, мол, во французских журналах…

— А сейчас говорю — не возись со всякой ерундой!

Я попыталась отобрать у нее кусок мыла, но тело тут же повело в сторону. Пришлось опереться на лавку. Матрена взялась за дело. Ее пальцы массировали кожу, мыло пенилось, стекая по вискам. Запах лаванды успокаивал, перебивая амбре немытого тела. Я прикрыла глаза.

Кайф. Неземной, почти неприличный кайф от такой простой вещи, как мытье головы.

— Смывай. Лей вот сюда… нет, Матрена, не в ухо, уши мне еще пригодятся. Чтобы слушать, как ты охаешь. Вот так, хорошо. Еще кувшин. Лей-лей как следует, чтобы мыла не осталось.

— Да не ерзайте вы, барыня, — проворчала Матрена. Паника из ее голоса почти пропала. — Сидите хорошо, миленькая, а то не только голову, но и вас всю водой изолью.

— Так я и так вся мокрая, — хихикнула я.

Несколько минут мы работали слаженно — я командовала, Матрена выполняла. Под конец она отжала мне волосы, укутала голову полотенцем.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала она. — Теперь-то в постель?

— Еще чего! А остальное?

— Какое еще остальное⁈

— Все остальное. — Я сбросила мокрую тряпку, которой была укутана. — Давай мочалку. И воду свежую.

Матрена ахнула, схватила первое попавшееся полотенце, попыталась снова меня укрыть.

— Да что ж вы, барыня! Вас сквозняком надует!

— «Продует», — привычно, будто студента, поправила я. — Тем более надо помыться быстро. Давай мочалку, говорю.

— Какая ж вам мочалка, барыня. Кожа-то у вас нежная. Я сейчас губочку… — Она потянулась к мраморному столу с тазами и прочими приблудами для мытья.

Губка. Мягкая, нежная. Натуральная — из моря. Только…

Только лежит она в фарфоровой вазочке. Которая стоит в довольно теплой, несмотря на зиму, комнате. И даже если этой самой губкой не обтирали больную в последние дни, из средства гигиены она давно превратилась в источник инфекции.

И ведь даже не прокипятить, как современные мне синтетические. Морские губки — белковый субстрат, от кипятка белок денатурируется, губка становится жесткой и рассыпается.

— Губку положи на место, — велела я. — Возьми полотенце. Чистое.

— Так как же…

— Полотенцем будем мыться. А губку, как закончишь со мной возиться и приберешь здесь все, залей водкой на полчаса.

— Виданое ли дело водку переводить, — заворчала Матрена.

— Губку выбросить дороже выйдет, — парировала я. — Полотенце давай.

Матрена поджала губы — это выражение я уже начинала узнавать. Оно означало «барыня опять блажит, но спорить себе дороже».

Правильное выражение. Пусть думает что хочет, лишь бы не спорила.

На какое-то время я снова расслабилась — пока мокрое мыльное полотенце проходилось у меня по спине, по рукам, по ногам.

— Выпрямитесь, барыня. Животик ваш…

— Живот не трогай, — отрезала я. — Живот потом я сама. Поливай.

В этот раз она не стала спорить.

— А теперь давай еще одно полотенце. Чистое.

— Барыня, так кончились!

— Значит, сбегай. И заодно пару лишних простыней принеси. Укутаться.

— Как же я вас одну-то оставлю! Не ровен час, свалитесь.

— Не свалюсь. — Я демонстративно разложила на лавке полотенце, которым только что мылась, и улеглась поверх него. — Видишь, лежу.

— Так озябнете!

— А ты быстрей беги! Чтобы я не озябла.

— Барыня… — Она попыталась придумать очередное возражение, но не вышло.

— Раз за девять дней не померла, за пять минут без тебя не помру, — отрезала я. — Марш!

Она исчезла.

Я вздохнула, вытягиваясь… и поняла, что с «не озябну» однозначно себя переоценила. Натоплено-то, конечно, было хорошо, но все же не баня. И лежать мокрой на мраморе… этак и совсем остыть недолго.

Я кое-как села. Дотянулась до ковша и мыла.

Так обойдусь. Без полотенца. Так, может, и легче будет.

И все равно больно. Даже самой. Даже намыленной ладонью. Но живот промыть нужно, чтобы не нагноились раны и ожоги, оставленные лечением. Надо обработать хотя бы мылом, потом полить коньяком — я стиснула зубы при одной мысли о том богатстве ощущений, которое мне предстоит, — и перевязать.

Но все же какая живописная пятнистость! Прямо леопард.

— Барыня, да что же вы! Опять все сами!

— Тебе же заботы меньше, — фыркнула я. — Поливай.

Наконец меня осторожно промокнули полотенцем и завернули в шелковый пеньюар. Чистый.

Волосы вымыты. Тело вымыто. Кожа пахнет лавандой, а не старым потом и болезнью. Красота!

— Ну а теперь пойдемте в постель, барыня, — заворковала Матрена, увлекая меняк двери.

Я шагнула за ней. В нос ударил запах давно не проветриваемой спальни.

Стоп.

В постель нельзя. Постель грязная. Девять дней я в ней лежала, потела, истекала… гм. Даже если полностью сменить белье…

— Постель, — медленно произнесла я, — надо сменить.

— Это я мигом, барыня. Извольте вот здесь посидеть. — Она усадила меня в кресло у окна. Добавила: — А ежели бы вы изволили ванну принять, так я бы, пока вы нежитесь, и белье бы переменила, чтобы вам никакого неудобства.

— А если бы я утонула в той ванне? — проворчала я. — И менять надо не только белье. Всю постель.

— Как всю?

— Не белье. Все. Матрас…

— Какой матрас, перины пуховые, вы на них как принцесса заморская…

— Неважно, значит, перину. Подушки. Одеяла. Все надо вынести, вычистить, проветрить. А лучше — сжечь к чертовой матери.

Матрена смотрела на меня круглыми глазами.

— Сжечь?.. Да вы что, барыня! А барин…

— Ладно, раз сжечь барин не позволит, вот эту постель всю вытащить. Подпороть углы. Пересыпать пух свободно в наволочки. Отполоскать в мыльной воде. Повторить до чистых промывных вод.

— Ась?

— Законспектировать?

Матрена моргнула. Я опомнилась.

— Значит, так. Сейчас ты принесешь мне свежие постельные принадлежности. А потом я расскажу, как выстирать старые. Если ты сама не знаешь.

— Я у барина спрошу, — сообразила Матрена. Шагнула к двери.

— Стоять! — рявкнула я.

Кажется, начинается новый раунд. В красном углу — сиделка с железными убеждениями насчет того, что барыне полезно. В синем углу — барыня с не менее железными убеждениями насчет того, что ей самой полезно.

На кону — чемпионский пояс в категории «кто в этой комнате решает».

Глава 3

Я медленно растянула губы в ледяной улыбке.

— Только посмей не послушаться. Я тогда сама встану и пойду спрашивать барина: дозволено ли мне спать на чистом, а не на пропитанном миазмами? Не соизволит ли он сам проинструктировать прислугу, как правильно стирать перины и подушки?

Я оперлась на подлокотники кресла, приподнимаясь. Пеньюар, в который я закуталась, но не завязала завязки, пополз с плеч.

— Вот голяком и пойду по всему дому, чтобы в полах не запутаться и не упасть.

Выпрямиться получилось. А что в таком виде… Во-первых, это не совсем мое тело. Во-вторых, кожа — она и есть кожа. Было бы странно предполагать, будто муж в его возрасте не видел голых женщин.

А может, и правда не видел, с местным-то воспитанием. При жене он точно не раздевался, да и ей только рубашку задирал. Хотя ее бы удар хватил, увидь она мужа в чем мать родила. Ох уж это мне воспитание приличных девочек! А потом принимай роды у пятнадцатилетки, уверенной, что детей зачать можно только ночью, а днем — ни за что.