Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 47

Проводив Марфу взглядом, я придвинула к себе ежедневник. Что там у нас дальше? Приглашения на бал, которые рассылают минимум — минимум! — за две недели. Я безбожно опаздываю.

Два последние года все приглашения на балы печатали в типографии Ширяева. Плату за услуги типографии он выставлял такую, словно каждую карточку вручную расписывали сусальным золотом.

Память услужливо подкинула обрывок вчерашней застольной беседы. Елизавета Михайловна Арсеньева вещала про какую-то невиданную машину, которую на днях ждут в типографии… чьей? Ах да, обрусевшего немца Лерхена. «Станок размером с телегу, печатает за пятерых, рабочие крестятся».

Я задумчиво постучала кончиком пера по губам.

Ждут на днях. Значит, станка у Лерхена еще нет, и печатать мой заказ он будет на таком же допотопном ручном прессе, что и Ширяев. Только у Ширяева, который обслуживал губернаторский дом последние два года, матрицы с нашим гербом и вензелями уже вырезаны и лежат на полке. А Лерхену придется резать клише с нуля. Это время, которого у меня нет.

Значит, идем к Ширяеву. Коней на переправе не меняют.

Вот только платить за амортизацию уже готовых клише, как за изготовление новых, я не собиралась.

Я пододвинула к себе чистый лист бумаги.

'Милостивый государь Иван Петрович.

Препровождаю вам тексты пригласительных билетов к предстоящему масленичному балу в доме губернатора. Поскольку клише с нашим гербом и вензелями благополучно хранятся в вашей мастерской еще с рождественских празднеств, я полагаю излишним утруждать вас расчетами за их повторное изготовление.

Уверена, что ваше давнее и плодотворное сотрудничество с нашим домом позволит вам определить справедливую цену за сию работу — полагаю, не менее чем на четверть скромнее прошлогодней.

Сроки в этот раз весьма стеснительны — три дня. Ежели столь поспешное исполнение заказа доставит вашей уважаемой типографии малейшее неудобство, прошу вас не обременять себя ответом. Не получив его до вечера, я буду вынуждена передать списки господину Лерхену, чья новая машина, как говорят в свете, способна творить чудеса скорости и которому, несомненно, будет лестно послужить губернаторскому дому.

С совершенным почтением,

А. Дубровская'.

Я перечитала текст, мстительно улыбнулась и присыпала его песком.

Никаких грубостей, исключительно забота о «неудобствах» почтенного купца. Вот только ни один нормальный коммерсант не отдаст статусный, имиджевый заказ конкуренту с новейшим оборудованием. Он проглотит эту изысканно упакованную пилюлю, будет скрипеть зубами, лично потеть над прессом ночами, но отпечатает все в срок и в лучшем виде. А заодно популярно объяснит нашей экономке, что благодарности от него за этот заказ ей больше не видать.

Я подсушила записку, запечатала и уже потянулась к колокольчику, чтобы позвать Марфу.

Дверь в спальню распахнулась, резко, так что ручка глухо влетела в стену.

Я замерла с колокольчиком в руке.

На пороге стоял Андрей. В расстегнутом домашнем сюртуке. С посеревшим — как бывает перед самым обмороком — лицом. В руках — листы моей записки по винам.

Что в ровных столбиках цифр могло довести губернатора, повидавшего многое, до предобморочного состояния?

Медленно, чересчур аккуратно Андрей закрыл за собой дверь и задвинул задвижку. Несмазанное железо проскрипело оглушительно громко.

По спине пробежал холодок. Мои пальцы разжались, колокольчик с тихим звоном опустился на сукно стола. Муж, запирающий дверь с таким выражением лица, — не к добру. Совсем не к добру.

Андрей шагнул к столу. Положил передо мной мои расчеты. Край листа смялся, будто его скомкали в пальцах. Наверху размашистым, злым почерком было написано: «Утверждаю», а ниже: «Изыскать средства на закупку российских вин впрок на три года».

Кажется, это не обморок. Кажется, Андрей взбешен — не тем «горячим» гневом, от которого взлетает давление у человека и лопаются барабанные перепонки у окружающих. А тем ледяным, жутким гневом, от которого сам человек белеет, и окружающие вспоминают молитвы.

И смотрел он на меня так, будто я была внезапно ожившим препаратом из кунсткамеры, которому немедленно нужно загнать осиновый кол в сердце.

— Блестяще, Анна, — сухо и бесцветно произнес он. — Просто блестяще.

Я вцепилась в колокольчик — единственный более-менее тяжелый предмет, оказавшийся под рукой. Глупо. Но дотянуться до мраморной чернильницы я не успею.

Он оперся костяшками на край стола.

— Я почти убедил себя, что твои рассуждения об анатомии и электролитах — случайность. Инстинкт самосохранения вытащил из твоего мозга те знания, которые ты успела услышать из наших разговоров. — Он невесело хмыкнул. — Точнее, из моих монологов. Животный страх творит чудеса. Но это…

Он кивнул на листы бумаги.

— Это холодный, безупречный расчет. И дело даже не в экономии, а в том, как ты ее прикрыла. Воля государя. Патриотизм. Политическая комбинация, которая не позволит ни одной собаке в губернии упрекнуть меня в скупости.

Он наклонился ближе. Я вжалась в спинку кресла.

— Это уровень мысли опытного, циничного государственного сановника, Анна. А не девятнадцатилетней девчонки.

Я молчала, не зная, что ответить. Сказать правду и расписаться в сумасшествии? Соврать? Что? Сказать, что я тайком читала его газеты в кабинете? Господи, что за чушь лезет в голову, когда над тобой нависает здоровенный и явно взбешенный мужчина!

— Андрей… — начала я.

— Замолчи, — отрезал он, не повышая голоса. — Просто ответь мне на один вопрос. Один.

Я замолчала. Он тоже помолчал.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто этот изощренный, холодный ум спал два года? Пока я искал в тебе хоть каплю понимания. Пока просил тебя хотя бы заглянуть в хозяйственные книги — ты все это время обладала разумом, способным переиграть весь уездный свет. И ты просто наблюдала за мной из-за маски капризной, пустой идиотки?

Его голос дрогнул, всего на долю секунды, но в этой дрожи было столько сконцентрированной боли, что я сама едва не зажмурилась.

— Зачем, Анна? — прошептал он. — Тебе настолько нравилось смотреть, как я мучаюсь? Или тебе было просто… скучно?

И почему-то впервые после пробуждения здесь мне не захотелось врать.

— А ты когда-нибудь умирал?

Он дернул щекой. Я не дала ему ответить.

— Ты сказал: «Такие, как ты, не меняются». Но ты хоть раз умирал? Не «был близок к смерти» и не «думал, что умираю» — а умирал. По-настоящему. Когда холод ползет по телу и ты знаешь, что не тепло, а жизнь каплей за каплей утекает из тебя, но уже ничего не сделать, даже ресниц не поднять. Когда ты уже не можешь вдохнуть и легкие горят огнем, но разум еще жив, и он четко сознает, что последний вдох уже состоялся и больше не будет ни одного. Что последний удар сердца уже тоже был. А потом не остается ничего. Только слепящий свет, и ты летишь к этому свету и знаешь, что впереди лишь надежда на Его милосердие.

Лицо Андрея застыло.

— Он оказался милосердным. — Я по-прежнему говорила правду и ничего, кроме правды. — Не знаю, за какие заслуги. Он вернул меня сюда.

Я подняла взгляд на мужа.

— Та девочка, на которой ты женился, честно пыталась быть тебе хорошей женой — но не знала как. У нее для этого не было ни сил, ни ума, ни умений… — Я горько усмехнулась. — Все, что она знала о семейной жизни, — наставление матери перед самой свадьбой о том, что у мужчин есть гадкие причуды, которые следует терпеть ради рождения детей.

Он задохнулся. По шее разлилась краска. Отшатнулся к окну, тяжело оперся на подоконник.

— Господи…

Шепот был едва различим, но я услышала. Молодец, Анна. Сообщить мужчине, что два года он ложился с женщиной, которая каждый раз терпела его, стиснув зубы. Да проще сразу с размаха ниже пояса вмазать.

А ведь он не насильник. Наверное, он даже честно старался. Сдерживался, был осторожен с молодой женой, насколько я — я нынешняя — могла об этом судить по ее воспоминаниям. Может быть, ждал, когда она оттает.