Развод с генералом драконов. (Не)любимая жена (СИ) - Гераскина Екатерина - Страница 35

Боги. Ни у меня, ни у Бель нет нормального примера семьи. Но были бы мы открыты, может что-то, да и построили. А так… не построили ни хрена.

Почему у меня магия воды? Мне бы променять ее на магию времени, чтобы отмотать все назад.

Осознание било наотмашь, как удар по лицу. Как раскалённый прут под рёбра.

Я медленно провёл рукой по лицу и вдруг понял, что дышу тяжело, будто после боя.

Бездна…

А ведь Аннабель держала в руках мою свободу. И даже тогда… Даже после всего… Она всё равно отпустила меня. Не удерживала. Не требовала вернуться. Не заставила.

Просто дала мне право уйти. Жить свою жизнь без нее.

И я дам ей свободу.

Я уже сбитый дракон.

Я не хочу, чтобы она возилась со мной. Раз суждено мне быть калекой, то она не будет это взваливать на себя. Я не стану обузой.

Я думал, что Бель слабая, а на самом деле… я даже представить не могу через что на прошла.

Она ведь сирота по документам. Родилась в какой-то там деревне. Только это всё легенда. На самом деле она одна жила в Лесу. Я такое даже в голове уложить не могу.

Как это вообще возможно?

Пятилетний ребёнок не может там выжить. Там взрослые мужчины пропадают, отряды гибнут. А она… ребёнком жила.

Я ударил кулаком по столу. Тяжёлый стол скрипнул ножками. Я опрокинул его со всем содержимым. Сполз на землю, опёршись спиной о столешницу. Согнул ногу.

Внутри всё бушевало.

Аннабель — самая настоящая дикарка. И она каким-то образом всё это скрыла. Я бы сказал — она хорошо это скрывала.

Всегда тихая. Слушала. В основном молчала. Спокойная, кроткая.

Я принимал это за отсутствие характера. За мягкотелость.

А на самом деле… она просто не знала, как себя вести. Она из леса сразу попала в высший свет.

Манеры. Этикет. Обучение. Конечно, ей нужно было учиться.

Боги…

Так жаль мне ещё никогда не было. Сожаление накрыло с головой. Я захлебывался под тяжелой плитой, что опустилась на мою грудину.

А что за родители у неё были? Что за жестокость такая?

Да, менять лица — это нечто невозможное. Дар, который пугает и поражает. Но не настолько же, чтобы выбросить ребёнка как мусор.

Я люблю Арта. И даже помыслить не могу избавиться от него.

Я сжал свои волосы и оттянул их назад. Стал медленно раскачиваться, пытаясь хоть как-то унять эту бурю внутри. Она ведь ничего не знала о том, как живут семьи.

Её учить и учить нужно было. А я…

Я самоустранился.

Жалел, что меня вынудили жениться, и свалил на фронт. А она все эти десять лет сама барахталась. Сама выплывала. Ещё и детей мне родила. И воспитала.

И каких пацанов воспитала.

Я безнадежный идиот.

Я сначала думал, что она охотница за состоянием и положением. Сирота без рода и племени, которой повезло удачно выйти замуж. Теперь смешно от этих мыслей.

Бель это всё и не нужно было.

Ей нужен был я.

И она рассчитывала на меня.

На мою любовь.

Я медленно выдохнул.

— Что же я за мерзавец такой…

Я потянулся к чистому листу и перу. Расправил бумагу на папке, провёл ладонью. Руки дрожали. Стал писать на коленке.

Чернила ложились на бумагу.

Я писал приказ поверенному, что как только стану недееспособным, жизнью детей будет распоряжаться Анна Вуд или Аннабель, смотря в каком теле она решит остаться. Чтобы ни у кого не возникло вопросов, куда Анна Вуд забирает детей и почему именно она принимает решения в отношении Филиппа и Арта.

Дальше, я выписал доверенность на два ее имени и дал доступ к счетам.

Чтобы у неё были деньги. Чтобы она могла жить спокойно. Чтобы ей никогда больше не пришлось выживать так, как она выживала в детстве.

Я долго смотрел на написанные строки, прежде чем поставить подпись.

Потом взял второй лист.

Следующим письмом я написал родителям. Чётко и без лишних слов.

Я требовал, чтобы они не смели оспаривать моё решение. Ни в отношении Анны Вуд, ни в отношении Аннабель. Чтобы ни одна из моих женщин никогда ни в чём не нуждалась. Заверил все магией.

Я поставил подпись и под этим письмом.

А потом долго сидел, глядя на четвертый лист.

Письмо на имя императора. Перо замерло в руке. Я долго не мог начать.

Но всё же написал.

Я просил его помочь ей начать новую жизнь. Обеспечить ей защиту, если понадобится. И в конце я написал самое главное.

Что я не хочу, чтобы она была рядом, когда стану калекой.  Я поставил подпись.

И только тогда понял, что всё это время почти не дышал.

Я откинулся спиной на перевернутую столешницу и запрокинул голову, уставившись в потолок шатра. Ткань над головой тихо колыхалась от ночного ветра, и свет лампы ложился на неё неровными пятнами.

Я медленно выдохнул.

Император сказал, что она никуда не собирается уезжать… Я провёл рукой по лицу.

— А когда будет прорыв — тоже неизвестно. И как её уговаривать?

Я хмыкнул себе под нос. Что-то подсказывает, что её настоящий характер тот ещё… Надо же. Бьёт с лука тварям прямо в глаз. И разделывает их.

Я на секунду представил это. Моя тихая, молчаливая жена. Стоит с ножом над тушей твари и спокойно работает, как опытный охотник.

Я усмехнулся.

— Посмотреть бы на это…

А потом вдруг нервно рассмеялся. Тусклый свет от лампы освещал мою руку. Она дрожит.

Я трясся как безумец. А ведь она прицельно метнула кинжал в Беатрис.

Я помнил этот момент слишком хорошо. Как блеснуло лезвие. Как оно вонзилось в дерево. Как она стояла… совсем другая.

Не та женщина, которую я привык видеть рядом.

Я медленно провёл ладонью по волосам.

Бездна.

Хотел бы я узнать её…

Настоящую. Не ту тихую тень, что жила рядом со мной десять лет.

А ту женщину, которая выросла в Гиблом Лесу.

Которая умеет выживать. Которая не боится тварей. Которая метает ножи. Которая может смотреть врагу прямо в глаза.

— Дадут ли боги мне на это время…

Голос сорвался. Я закрыл глаза.

— Только о времени прошу.

Не о чуде. Не о спасении. Не о другой судьбе. Только о времени.

Глава 38

Обращение Арта замедлилось к утру и вскоре вовсе сошло на нет. Сын спал и не просыпался.

Дыхание стало ровным, спокойным, иногда он тихо вздыхал во сне, переворачиваясь на другой бок.

Поэтому рано утром я аккуратно отнесла нетронутый ужин в сторону полевой кухни. Там уже вовсю кипела жизнь: кто-то помешивал огромный котёл, кто-то рубил дрова, кто-то ворчал на повара за слишком жидкую кашу. Запах дыма, горячей крупы и свежего хлеба смешивался с утренним холодным воздухом лагеря.

Я взяла для себя и сына горячую кашу и хлеб, и вернулась к нашему шатру. Рядом с нашим небольшим очагом уже хлопотал Гроссман — он как раз ставил чайник. Нужно было заварить тот самый чай, который был необходим ребёнку для поднятия сил после оборота.

Я тихо вошла внутрь.

Арт всё ещё спал.

Я погладила сына по рыжим волосам. Его лицо во сне разгладилось, исчезло то напряжение, которое было ночью. Он подложил две ладошки под щёки.

Я почувствовала его ещё раньше, чем он распахнул полог шатра.

Говорить о том, что стоит сообщать о своём желании войти, похоже, не имело смысла. Рейгард вошёл.

Посмотреть на то, как он тренирует старшего сына, сегодня у меня возможности не было. А по времени я поняла, что они уже закончили. Я повернулась в сторону вошедших.

Я еще ночью вернулась в свой прежний вид — в личину Анны Вуд, ту самую, которую знал Филипп.

Они уже были переодеты. Волосы Рейгарда были мокрыми после душа. Он стоял позади Филиппа, слегка придерживая его за плечи.

Я встала и подошла ближе.

— А что мой брат делает здесь? — спросил Филипп и нахмурил брови точно так же, как это делал Рейгард.

— Нам с мамой нужно тебе кое-что рассказать, — хрипло проговорил Рейгард.