Роковой год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 17

— Или решат, что мы готовим нападение сами.

— Именно.

Сталин вернулся к столу, сел. Трубка погасла, он машинально набил её снова, раскурил.

— Продолжаем переброску скрытно. Ночные марши, камуфляж, дезинформация. Пусть думают, что это учения. К маю не меньше сорока дивизий в резерве западных округов.

— Это потребует ресурсов…

— Найдите. Это приоритет.

Берия докладывал следующим. Его доклад был короче, но не менее тяжёлым. Разведка работала, источники сообщали, картина складывалась мрачная, но чёткая.

— Немецкая агентура в Союзе активизировалась, — говорил он, глядя в свои записи. — За последние два месяца мы зафиксировали рост попыток сбора информации о военных объектах. Заводы, аэродромы, железнодорожные узлы.

— Аресты?

— Точечные. Берём тех, кого можем идентифицировать. Но многие работают через легальные каналы посольство, торговые представительства. Дипломатический иммунитет.

Сталин кивнул. Он знал, как это работает.

— Что конкретно их интересует?

— Военная промышленность. Особенно новые разработки. Танки, самолёты, стрелковое оружие. — Берия перелистнул страницу. — Есть данные, что они интересуются заводами в Коврове и Туле. Оружейные, понятно почему.

Сталин поймал взгляд Ванникова.

— Усильте охрану, — сказал Сталин. — И контрразведку на этих объектах. Никакой утечки.

— Уже сделано. После январского инцидента…

— Какого инцидента?

Берия замялся — редкое для него явление.

— Немецкий инженер посещал завод в Коврове. Официально консультации по станкам. Неофициально — мы полагаем, разведка. Он встречался с рабочими, задавал вопросы. Что именно узнал неизвестно.

— Почему его пустили?

— Легальное командировочное предписание. Его московский завод сотрудничает с ковровским. Формально всё чисто.

Сталин молча смотрел на Берию. Тот выдержал взгляд, но было видно — неуютно.

— Где он сейчас?

— В Москве. Работает. Под наблюдением.

— Пусть работает. Пока. Но если сунется ещё раз берите.

— Понял.

После Берии слово взял Ванников.

Нарком вооружений говорил о другом — о заводах, планах, производстве. Цифры, графики, проценты выполнения.

— И ещё, товарищ Сталин. — Ванников открыл папку, достал листок. — Проект нового пехотного оружия. Тот, о котором мы говорили в январе.

— Что с ним?

— Работа идёт по графику. Конструктор Симонов завершил прототип, первые испытания прошли успешно. К апрелю полигонные испытания, к июню если всё пойдёт хорошо решение о производстве.

— Если всё пойдёт хорошо.

— Так точно. Пока никаких серьёзных проблем. Патрон разработан, оружие функционирует. Нужно время на доводку и испытания.

— Времени нет.

Ванников не стал спорить. Он знал это лучше других.

— Делаем всё возможное, товарищ Сталин. Симонов работает круглосуточно. Группа в Климовске тоже. К июню будет готово.

— К июню, — повторил Сталин.

Июнь. Месяц, когда всё может начаться. Месяц, к которому нужно успеть — с танками, самолётами, связью, обучением. И с новым оружием, которое, может быть, даст пехоте шанс. Может быть.

Совещание длилось три часа.

Под конец все устали даже Шапошников, который обычно держался до последнего. Сталин отпустил их одного за другим. Тимошенко последним, задержал на минуту.

— Семён Константинович. Учения в приграничных округах. Как идут?

— Проводим по плану. Отработка взаимодействия, занятие позиций, связь. Результаты… разные. Некоторые части справляются, некоторые — нет.

— Что с теми, кто не справляется?

— Работаем. Меняем командиров, усиливаем подготовку. Но времени мало.

— Времени всегда мало. — Сталин встал, прошёлся по залу. — Есть одна вещь, которую я хочу, чтобы вы поняли. Вы и все остальные.

Тимошенко ждал, молча.

— Мы не можем предотвратить войну. Она будет, вопрос только когда. Но мы можем — должны — сделать так, чтобы первый удар не стал для нас последним. Чтобы армия выстояла первые дни, первые недели. Чтобы успела развернуться, закрепиться, ударить в ответ.

— Я понимаю, товарищ Сталин.

— Понимаете это хорошо. Теперь сделайте так, чтобы понимали все. От командующих округами до последнего лейтенанта. Война будет тяжёлой.

Тимошенко кивнул, откозырял, вышел. Сталин остался один. Он стоял у карты и смотрел на линию границы.

Глава 13

Ответ

Конверт лежал на столе — серый, казённый, с печатью управления. Рихтер смотрел на него уже минуту, не решаясь открыть. Три недели ожидания, три недели рутины и тревоги и вот ответ. То, ради чего он отправлял Вебера в Ковров, писал отчёты, терпел Хасселя. Он взял нож для бумаг, аккуратно вскрыл конверт. Достал листок, отпечатанный на машинке, с грифом секретности в углу.

Текст был коротким.

'По вашему донесению от 3 февраля с.г.

Информация о разработке нового стрелкового оружия на заводе № 2 в Коврове принята к сведению.

По оценке технического отдела, создание принципиально нового образца пехотного вооружения требует не менее 3–4 лет работы при условии стабильного финансирования и отсутствия технических препятствий. С учётом известного состояния советской промышленности и уровня инженерных кадров, реальный срок составляет 5–7 лет.

Таким образом, даже в случае успешной разработки, массовое производство указанного оружия возможно не ранее 1944–1946 гг.

Учитывая вышеизложенное, а также текущие приоритеты разведывательной работы, рекомендуем ограничить наблюдение за данным проектом пассивными методами. Выделение дополнительных ресурсов нецелесообразно.

Вопрос будет решён иным образом'.

Рихтер положил листок на стол. Перечитал последнюю фразу.

«Вопрос будет решён иным образом».

Он понял. Война. Они планируют войну — скоро, в этом году. До того, как русские успеют что-либо создать, произвести, развернуть. Зачем следить за оружием, которого не будет? Зачем тратить ресурсы на проект, который не успеет реализоваться? Берлин был уверен в победе. Быстрой, сокрушительной, неизбежной. Как в Польше, как во Франции. Несколько недель и всё закончится.

Рихтер смотрел на листок и думал о том, что видел за три года в Москве. Заводы, работающие в три смены. Эшелоны с техникой, идущие на запад. Новые танки, новые самолёты, новые радиостанции. Русские готовились. Медленно, неуклюже, с типичной советской неразберихой, но готовились. Они знали, что война придёт. И делали всё, чтобы встретить её.

А в Берлине думали, что вопрос будет решён за несколько недель.

Он просидел в кабинете до вечера. Работа не шла, бумаги лежали нетронутыми, телефон молчал. Он курил одну сигарету за другой, смотрел в окно, думал. Три года. Три года он работал здесь, собирал информацию, строил сеть контактов. Ради чего? Ради отчётов, которые никто не читает? Ради рекомендаций, которые игнорируются?

Технический отдел в Берлине. Люди, которые никогда не были в России, не видели русских заводов, не разговаривали с русскими инженерами. Люди, которые судят по справочникам и докладным запискам. Люди, которые уверены, что знают всё.

Они ошибались. Рихтер чувствовал это — не знал, не мог доказать, но чувствовал. Что-то было не так в их расчётах, что-то они упускали. Или он сам становился параноиком, проведя слишком много времени в этой стране.

В семь вечера он вышел из посольства. Москва встретила его холодом и ветром, февраль не сдавался, держал город в ледяных тисках. Фонари горели тускло, люди спешили по домам, воротники подняты, лица спрятаны.

Он шёл по Арбату, не зная, куда идёт. Просто шёл чтобы двигаться, чтобы не думать, чтобы заглушить тревогу, которая грызла изнутри.

Рихтер остановился у витрины какого-то магазина. За стеклом выставка: банки консервов, пачки чая, куски мыла. Скудный советский ассортимент, который казался богатством по сравнению с тем, что было пять лет назад. Эта страна менялась. Медленно, мучительно, с потерями, но менялась. А Берлин этого не видел. Или не хотел видеть.