Роковой год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 52

Он стоял у окна кабинета и не смотрел никуда. Стекло было холодным, и он прижимался к нему лбом, и холод медленно входил в кожу, в кость, и на секунду отпускало — усталость, напряжение, та тупая боль за глазами, которая поселилась там на третий день войны и с тех пор не уходила. Дни сливались, как сливаются деревья, когда едешь в поезде: отдельные стволы различимы, только пока медленно, а на скорости сплошная стена.

На столе карта. Большая, от Балтики до Чёрного моря, приколотая канцелярскими кнопками к столу, каждое утро Поскрёбышев приносил новые данные, и кто-то из штабных офицеров аккуратно сдвигал цветные фишки: красные — назад, синие — вперёд. Красные всегда назад. Синие всегда вперёд. Девять дней, и ни разу наоборот.

Нет, один раз. Павлов контратаковал на северном участке — четыре километра вперёд. Тимошенко доложил об этом голосом, в котором слышалась осторожная гордость. Четыре километра. Капля. Но капля, которая падает не в ту сторону, куда течёт река, и это значит, что река не всесильна.

Шапошников пришёл в шесть утра, как всегда, точно, без опозданий, в отглаженном кителе и с папкой, которая с каждым днём становилась толще. Борис Михайлович не подавал виду, что устал, — лицо ровное, выбритое, глаза ясные, — но руки выдавали. Лёгкая дрожь в пальцах, когда он раскладывал бумаги.

— Сводка, Иосиф Виссарионович.

Сталин отошёл от окна, сел.

— Прибалтика, Рига пала вчера. Жуков отводит войска к Даугавпилсу. Потери тяжёлые, но армия сохранена. Жуков запрашивает подкрепления и истребители. Докладывает: немцы развернули наступление на Псковском направлении. Ленинград может оказаться под ударом раньше, чем ожидалось.

Ленинград. Он закрыл глаза. Ленинград — это было то слово, которое он не мог произносить спокойно. Потому что знал, что случилось с Ленинградом в той истории. Восемьсот семьдесят два дня блокады. Миллион погибших — от голода, от холода, от бомб. Дети, которые ели клей и столярный лак. Трупы, которые лежали на улицах, потому что некому было хоронить. Всё это он помнил — подробно, с цифрами, с фотографиями, которые видел в музее и от которых не мог отойти полчаса, стоял перед стендом и смотрел на лицо ребёнка, завёрнутого в одеяло, и не мог понять, живой ребёнок или мёртвый, и так и не понял.

— Южный фронт. Кирпонос докладывает: немцы накапливаются перед Львовом. Разведка фиксирует переброску трёх танковых дивизий с румынского направления на северное. Удар ожидается через три-пять дней. Кирпонос просит разрешения на превентивный отход к старой границе.

— Отказать. Пусть стоит. Каждый день, который немцы тратят на подготовку, это день, который мы используем для укрепления Киева. Когда начнут — отходить организованно, не раньше.

— Понял. Передам… Потери, Иосиф Виссарионович. Общие, за девять дней.

— Говорите.

— Убитые сорок восемь тысяч. Раненые сто десять тысяч. Пропавшие без вести тридцать тысяч. Итого сто восемьдесят восемь тысяч.

Сто восемьдесят восемь тысяч. Он повторил эту цифру про себя и попытался представить, что она означает. Не смог. Не потому что не хотел, а потому что мозг отказывался переводить цифры в людей — срабатывал предохранитель, защита от перегрузки, та самая, которая позволяет хирургу резать живое тело, не теряя сознания. Сто восемьдесят восемь тысяч. Стадион. Десять стадионов. Город, средний такой, областной центр — целиком, от первого жителя до последнего.

А в той истории? Он помнил: к десятому дню — свыше трёхсот тысяч убитых и пленных. Здесь — сто восемьдесят восемь, из них тридцать тысяч пропавших, которые, может быть, выйдут, а может быть, нет. Меньше. Заметно меньше. Но «заметно меньше» — это не утешение, когда речь идёт о людях. Каждый из этих ста восьмидесяти восьми тысяч имел имя, и мать, и кто-нибудь ждёт его дома и не дождётся, и не узнает, что не дождётся, ещё месяцы, потому что похоронки идут медленнее, чем пули.

— Немецкие потери?

— По нашим оценкам примерно сто тридцать-сто сорок тысяч. Пленные немецкие — минимальные, до двух тысяч. Танков потеряно у нас около восьмисот, у них примерно четыреста. Самолётов мы потеряли тридцать пять процентов парка, они пятнадцать-восемнадцать. Данные по потерям в авиации без учета первого дня.

Соотношение. Он считал, и каждая цифра ложилась на предыдущую, и картина складывалась неравная, тяжёлая, но не катастрофическая. В той истории соотношение потерь за первые десять дней было один к четырём не в нашу пользу. Здесь примерно один к полутора. Всё ещё плохо, но уже не пропасть.

— Спасибо, Борис Михайлович. Что-нибудь ещё?

Шапошников помедлил. Потом сказал — негромко, без эмоций, как произносят медицинские термины:

— Немцы расстреляли заложников в Бресте. Сто двадцать человек. Мирные жители. В ответ на действия партизан.

Тишина. Он сидел и смотрел на Шапошникова, и внутри у него что-то сжалось — не от удивления, не от ужаса, а от узнавания. Он знал, что это будет. Знал по учебникам, по документам, по Нюрнбергу. Знал, что немцы будут убивать мирных планомерно, методично, с немецкой аккуратностью, сотни деревень, сожжённых вместе с жителями. Знал и всё равно, когда это произошло здесь, в его войне, в его стране, оказалось, что знание не защищает от боли.

— Сто двадцать, — повторил он.

— Да. Женщины, старики, дети. Крепость ещё держится. Немцы бьют по крепости и расстреливают гражданских в городе. Связи с крепостью нет.

— Передайте в Совинформбюро, — сказал он. — Для прессы. Мир должен знать.

— Есть.

Шапошников ушёл. Сталин остался один.

Но несмотря на все старания немцы всё равно наступают. Всё равно убивают. Всё равно жгут города и расстреливают заложников. Потому что знание это не сила. Знание это возможность. А между возможностью и результатом пропасть, заполненная кровью, потом, металлом и временем.

Глава 44

Штурм

Тимошенко проспал шесть часов, не восемь как приказал Сталин, но и этого хватило, чтобы мир перестал двоиться и руки перестали промахиваться мимо телефонной трубки. Проснулся сам, без будильника, в четыре утра — от тишины. Не от грохота, не от звонка, а от тишины, которая была неправильной. Слишком полной. Слишком плотной. Как тишина перед грозой, когда воздух сгущается и птицы замолкают, и ты знаешь, что через минуту небо расколется.

Он лежал на раскладушке и слушал. Подвал сырой, холодный, с бетонными стенами, по которым тянулись провода, как вены по руке. Лампочка горела — новая, ввинтили вчера вместо перегоревшей. Часы на стене показывали четыре одиннадцать.

В четыре пятнадцать мир раскололся. Первый снаряд лёг далеко — километрах в трёх, на севере. Тимошенко услышал удар — глухой, утробный, как будто кто-то огромный стукнул кулаком по столу. Потом второй. Третий. И пошло — один за другим, один за другим, густо, часто, сливаясь в непрерывный рокот, от которого стены подвала дрогнули, лампочка мигнула, и с потолка посыпалась штукатурная крошка, мелкая, белая, как снег.

Он вскочил, сунул ноги в сапоги, схватил трубку.

— Докладывайте!

Голос на том конце молодой, торопливый:

— Товарищ нарком, артобстрел по всей северной дуге. От Молодечно до Радошковичей. По передовой, по второй линии. Наблюдатели видят танки. Пехота поднимается.

— Авиация?

— Пока нет. Ждём.

— Как только появится доложить немедленно. Командирам участков действовать по плану обороны. Резерв не вводить до моего приказа.

Положил трубку. Застегнул китель, натянул портупею. Руки работали сами — привычка, въевшаяся в мышцы. Надел фуражку, посмотрел на себя — выбрит, одет, застёгнут. Командир. Нарком. Человек, от которого ждут решений. Климовских был уже на ногах, примчался в подвал, не дожидаясь вызова, с картой под мышкой и карандашом за ухом. Разложил карту на столе, начал отмечать.

— Артиллерия бьёт по северному сектору. Двадцать батарей, не меньше. Калибр сто пятьдесят, может, двести десять. Тяжёлые.