Роковой год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 54

— Потери?

— У нас — четыреста двенадцать убитых, около тысячи раненых за утро. Пехота, артиллерия. Танки — один КВ подбит, ходовая, экипаж жив. Остальные четыре в строю.

Тимошенко кивнул. Он поднялся на чердак школы — Звягинцев возражал, но Тимошенко не слушал. Он простоял на чердаке двадцать минут. Видел, как немецкие танки подошли к противотанковому рву и снова остановились. Видел, как артиллерия ударила по ним, разрывы, дым, один танк дёрнулся и замер, башня перекосилась. Видел, как немецкая пехота залегла и поползла назад, медленно, неохотно, огрызаясь огнём. Первый штурм выдыхался.

Спустился. Пожал руку Звягинцеву.

— Полковник. Вы и ваши люди сегодня спасли Минск. Может быть, на день, может, на три. Но спасли. Я этого не забуду.

Звягинцев посмотрел на него — глаза красные, бинт на голове съехал, подбородок в копоти. Ничего не ответил. Кивнул. Развернулся и пошёл обратно — к телефону, к карте, к войне, которая не остановилась на двадцать минут, пока нарком стоял на чердаке и смотрел.

Глава 45

Одиннадцатый день

Немцы начали в пять утра. Не по передовой, а сразу по городу. Тяжёлые гаубицы, калибр двести десять, с дистанции двадцать километров. Били по площадям не прицельно, не по конкретным зданиям, а просто в город, в гущу улиц, и снаряды ложились где попало: на перекрёсток, на сквер, на крышу школы, в которой уже никто не учился, на трамвайную остановку, на которой уже никто не стоял. Минск вздрагивал от каждого удара, и пыль поднималась столбами, и стёкла вылетали все, разом, целыми кварталами, и звон битого стекла был таким густым, что казалось, город звенит, как колокол, по которому бьют кувалдой.

Тимошенко стоял у входа в подвал и смотрел. Не мог заставить себя спуститься, стоял и смотрел, как снаряды рвутся на улице Советской, на той самой, по которой он ехал вчера на передовой КП. Один снаряд попал в фонтан на площади — фонтан разлетелся, вода хлынула на мостовую, смешалась с кирпичной крошкой, и получилась красноватая жижа, похожая на разбавленную кровь.

— Товарищ нарком, в укрытие! — кричал кто-то за спиной. Ординарец, связист, кто-то из штабных.

Не слышал. Стоял. Смотрел. Потом спустился. Не потому что испугался, просто нужно было работать.

Клещи. Два клина, с севера и юга, сходящиеся к городу. Если сомкнутся котёл неизбежен. Двести тысяч человек — нет, уже меньше, эвакуация идёт, но всё равно армия окажется в мешке. Этого допустить нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Климовских появился с новой картой. Развернул молча, без доклада. Тимошенко смотрел. Синие стрелки подползли ещё на десять километров с севера. Вторая линия обороны — вот она, тонкая красная дуга. Между ней и синими стрелками пять километров. Пять километров, за которыми начнётся штурм окраин.

— Резервы подошли?

— Четыре полка. Десять тысяч штыков. Развернулись на второй линии, занимают позиции.

— Танки?

— Двенадцать КВ и тридцать Т-34 из подходящей дивизии, передовой эшелон. Остальные будут через сутки.

Тридцать Т-34. Это было другое дело. Вместе с КВ старыми и новыми набиралось сорок шесть машин. Всё ещё мало, всё ещё один к шести, но Т-34 — не Т-26. Тридцатьчетвёрка пробивает «тройку» с километра, а «тройка» тридцатьчетвёрку только в борт, только с пятисот метров, только если повезёт. Немцы это уже знали — Тимошенко читал перехваченную радиограмму, в которой немецкий офицер писал: «Русские применяют новый тип танка, против которого наши 37-мм и 50-мм орудия бессильны. Требуется срочная доставка 88-мм зенитных орудий во все танковые подразделения». Требуется. Доставка. Срочная. Хорошие слова. Паника, написанная канцелярским языком.

Второй штурм начался в полдень с двух сторон. Немцы ударили одновременно: с севера танки и мотопехота, с юга пехота и артиллерия. Клещи начали сжиматься.

Тимошенко сидел в подвале и командовал. Это было странное ощущение — командовать боем, которого не видишь. Как играть в шахматы с завязанными глазами: слышишь, как противник двигает фигуры, чувствуешь, как доска дрожит от каждого хода, но не видишь — не можешь видеть, — и решения принимаешь по звуку, по голосам, по интонациям людей на том конце провода.

Северный участок. Серов — голос ровный, значит, пока держится. «Танки прорвались через передовые позиции, вышли ко второй линии. КВ встретили. Бой идёт». Тимошенко представлял: КВ стоят на позициях, закопанные по башню, стреляют из-за бруствера. Немецкие танки подходят, бьют — рикошеты, искры, ничего. КВ бьёт в ответ — дыра в броне, дым, пламя. Но «ахт-ахт» уже на позициях — длинные стволы, высокие лафеты, — и зенитчики целятся, и восемьдесят восемь миллиметров пробивают КВ, и экипаж горит.

Два КВ потеряли к двум часам дня. Третий к трём. Но линия стояла потому что за КВ были окопы, и в окопах сидели люди, и между КВ и окопами были противотанковые пушки, и мины, и колючая проволока.

Южное направление. Там не было КВ — все на севере. Т-34 бросил на юг — двадцать машин, контратака во фланг. Сработало: немцы замешкались, пехота залегла, танки развернулись навстречу. Встречный бой Т-34 против «троек» и «четвёрок», на дистанции пятьсот-семьсот метров, в пыли и дыму. Т-34 были быстрее, маневреннее, пушка мощнее. Но немцев было больше, и они стреляли точнее.

К пяти вечера южный удар захлебнулся. Немцы отошли, потеряв около тридцати танков и два батальона пехоты. Наши потери восемь Т-34, два артиллерийских расчёта, около шестисот убитых.

На севере бой продолжался. Немцы вгрызались в оборону, прогрызали, как крыса прогрызает стену — медленно, упорно, не обращая внимания на потери. К вечеру прорвали вторую линию на участке в два километра. Серов бросил резерв последний батальон, и заткнул дыру. Но батальон был последним.

Тимошенко сидел, смотрел на карту. Красная дуга второй линии надломлена на севере, вмята, как жестянка, в которую ткнули пальцем. Ещё один такой удар и жестянка лопнет.

Зашёл Павлов. Лицо в копоти, китель разорван на рукаве — ездил на южный участок лично, видел бой.

— Семён Константинович, южный отбили. Немцы отошли.

— Потери?

— Тяжёлые. Но отбили. — Павлов сел, тяжело, как падает мешок. — Т-34 — хороши. Немцы их боятся. Я видел, как экипаж одной тридцатьчетвёрки подбил три «тройки» за десять минут. Три! Вошёл в колонну, развернул башню и лупил в борта — бах, бах, бах. Немцы разбежались, как тараканы.

— А потом?

Павлов помрачнел.

— А потом зенитка. Восемьдесят восемь миллиметров, с полутора километров. Сожгла. Экипаж не выбрался.

Тимошенко кивнул. Зенитка. «Ахт-ахт». Единственное оружие, которое пробивает и КВ, и Т-34. Немцы учились быстро — уже поняли, что против новых русских танков обычные противотанковые средства бесполезны, и выкатывали зенитки на прямую наводку при каждом столкновении. Через неделю — Тимошенко не сомневался — у каждого немецкого танкового батальона будет батарея «ахт-ахт» на прицепе. Преимущество КВ и Т-34 было временным. Но временное преимущество на войне это жизни. Сегодня оно спасло несколько сотен.

Ночью артобстрел города продолжился, немцы стреляли по площадям, методично, каждые пять минут снаряд, и город дрожал от каждого удара, и пожары ползли по кварталам, и пожарные, которых осталось человек двадцать из прежних ста, метались от одного очага к другому, заливали, не успевали, бросали и бежали к следующему.

Тимошенко поднялся на крышу запасного КП. Ординарец пытался остановить — «товарищ нарком, обстрел!» — но Тимошенко отодвинул его молча и поднялся.

Минск горел.

Не весь — западные кварталы, промышленный район, привокзальная площадь. Огонь был разного цвета: оранжевый, жёлтый, красный. Дым стелился по улицам, густой, тяжёлый, и город под этим дымом казался раненым — живым ещё, но уже обречённым.

С крыши было видно далеко. На западе, за городом, — зарево. Передовая. Там догорали танки, и люди копали новые окопы взамен разрушенных, и санитары таскали раненых, и кто-то, наверное, писал письмо, прислонившись к стенке окопа, торопливо, потому что завтра может не быть.