"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 629

— Холодно, — объясняет Анна. Прохоров наставлял не казаться излишне смиренной, а оставаться самой собой — «озлобленной и решительной». Эти эпитеты она припрятала на потом, решив пока не слишком много думать о том, какой видит ее старый сыщик и сколько в этом правды.

— Подойди, чадо, — велит священник, и она послушно приближается к нему. Это зрелый мужчина с необычайно яркими голубыми глазами. Длинная неопрятная борода отдает рыжиной. Ряса дешевая, потрепанная, наперсный крест — тусклый, тяжелый.

— Оставь суетные помыслы и вспомни, чем пред богом и совестью согрешила, — нараспев велит он, пренебрегая всеми канонами: и молитвами, и говением.

Анна перебирает длинный список своих проступков и выбирает то, с чего все началось:

— В блуде грешна. Отдалась мужчине без венчания.

— Каешься ли в сем?

Столько сил ушло на то, чтобы не оглядываться назад, но теперь Анна задается самым бесполезным вопросом в мире — а если бы она устояла тогда? Если бы не откликнулась на предложение Раевского взломать поющего паяца в Александровском саду? Если бы не влюбилась в самого красивого, умного и обаятельного мужчину, которого можно только вообразить? Если бы…

— Каюсь, — угрюмо соглашается она.

— В чем же еще?

Анна опускает голову, разглядывает покрытые шрамами руки священника со сбитыми костяшками и думает о том, что она действительно может однажды покаяться… Только не сегодня. Не там, где она чувствует опасность и принуждение. Не потому, что ее отправил сюда Прохоров.

— За остальные свои преступления я уже раздала долги, — говорит она резко. — Восемь лет каторги, батюшка, кажется, достаточно строгое наказание?

— Но ведь мы говорим не о наказании, — возражает он спокойно. — Мы говорим о раскаянии.

— Много ли вы видели бывших каторжников, которые пришли к богу? — спрашивает она с усмешкой.

— Посмотри на себя, — в смирении его голоса ей чудится насмешка. Или это отзвуки ее собственных чувств? — Ты все еще полна строптивости и гордыни. Очевидно, восьми лет недостаточно. Ну хорошо, расскажи мне, что ты натворила.

— Вскрывала сейфы.

— Редкое умение. Откуда оно у тебя?

— Мой отец был механиком.

— Отчего же ты здесь, а не дома?

— Семья отреклась от меня. Теперь я сама по себе. Никто не знает, что я вернулась в Петербург… Сохраните ли вы мою тайну?

— Я обязан молчать о том, что услышал на исповеди.

По мнению Анны, происходящее больше напоминает допрос.

— Я здесь нелегально, — шепчет она. — Сняла угол у какой-то старухи на Вяземке, но мне нечем платить ей больше. Еще шаг — и я окажусь на улице.

— И что же ты намерена делать?

— Просить о милости, — Анна поднимает на священника взгляд, — или же… о какой-нибудь работенке?

— О тебе позаботятся, дочь моя, — ласково заверяет ее священник.

Суп невкусный, но горячий. Анна глотает его под бдительным взглядом Аграфены, до слез закашливается, скрывая отвращение.

В столовой по-прежнему многолюдно, смрадно, громко. Главное, не смотреть по сторонам, чтобы чужие увечья, язвы, бедность не вызвали нового спазма дурноты.

Наконец, она встает из-за длинного стола, ухватив напоследок несколько ломтей хлеба и распихав их по карманам пальто.

— Мы дадим тебе место, — сообщает Аграфена. — Пока поживешь в общем женском доме, а там посмотрим. Правила у нас строгие, но ты привыкнешь.

Они снова выходят во внутренний двор, проходят мимо часовенки к дальним строениям. Анна глубоко и с облегчением дышит свежим морозным воздухом, стреляя глазами по сторонам.

Несколько людей чистят снег, женщина торопится с ведром помоев, мужчины катят какие-то бочки. Дети играют в снежки, и их звонкие крики разгоняют зловещие призраки.

Женский дом — угловая часть здания, защищенная деревянным забором. Аграфена толкает калитку, поясняя:

— На ночь она закрывается.

Анна останавливается, разглядывает щеколду и не верит своим глазам:

— Снаружи?

— Мы чтим благопристойность, — поджимает губы Аграфена.

— Запирая женщин?

— Гордыня и строптивость, — повторяет грымза вслед за священником. — Ну ничего, мы это исправим.

Анна ежится, радуясь, что ночевать ей здесь не придется. Прохоров строго-настрого велел уходить еще до ужина.

— Дальше у нас живут девочки-сироты, несчастные создания, — рассказывает Аграфена, — мальчиков мы держим отдельно, у них свое здание вниз по улице.

— Это девицы у вас так ловко снежками пуляются? — оглядывается Анна во двор.

— Им тоже следует учиться постоять за себя. Жизнь страшна и полна опасностей.

С этим трудно не согласиться.

В женском доме три комнаты, в каждой по шесть узких кроватей. На каменных полах — ни коврика, ни половика. Те же серые стены, узкие окна, в которые протиснется разве что кошка. Распятия, иконы.

Поневоле вспоминается монастырь на Карповке, и Анна пытается себе представить, как выглядит мамина келья. Так же неуютно?

— Сейчас все на работах, — Аграфена подходит к одной из кроватей, — можешь оставить свою сумку здесь. Тихон проводит тебя на Вяземку, чтобы ты попрощалась со старухой, которая сдавала тебе угол.

— А Тихон зачем? — хмурится Анна.

— Старуха может всполошиться, если ты не вернешься. Не дай бог, побежит в полицию. А я так понимаю, что шумиха тебе ни к чему? — прищуривается Аграфена.

Вот тебе и тайна исповеди, мысленно усмехается Анна. Вслух же она произносит с беспокойством, которое вполне искренно, хоть и имеет другую природу:

— Да кто же с Вяземки бежит в полицию!

— Всë одно проводит.

Такого Анна не ожидала. Здесь ведь не всех сирых бдительно опекают, многие просто столуются и уходят.

— Я там задолжала немного… — юлит она. — Двадцать копеек всего, да только и тех нету.

— Тем более надо вернуться и заплатить, — решает грымза. — Но ты же не думаешь, что я дам тебе денег и отпущу с глаз своих… А долг потом отработаешь.

— Отработаю, — соглашается Анна. — Я могу чинить механизмы. Устроюсь к часовщику или еще кому-то…

— Мы сами тебя устроим. Жди покамест здесь. Тихон придет за тобой.

Аграфена награждает ее еще одним строгим взглядом и неторопливо покидает женский дом. Анна несколько минут стоит посреди комнаты, соображая, что теперь.

Потом осторожно заглядывает в сундуки — тряпье, жития святых.

Обходит комнату за комнатой в поисках хоть какой-то личной вещи — расчески, зеркала, записной книжки, но ничего такого не находит.

Анна медлит, уговаривает себя: во двор-то ей соваться не запрещали. Сначала она пытается заглянуть на сиротскую часть через щели в заборе, но там никого не видно. Потом с самым невозмутимым видом выходит за калитку.

Едва удерживается от желания сбить щеколду камнем — запирать живых людей снаружи, ха!

Детей, играющих в снежки, больше не видно. Зато она замечает девочку лет семи, которая точно так же, как Анна минуту назад, прилипла к забору, надеясь что-то за ним разглядеть. Она одета небогато, но аккуратно, а яркие вязаные варежки, шапка, шарф буквально кричат о чьей-то заботе.

— Что там? — спрашивает Анна, подходя ближе.

Девочка подскакивает и резво отлипает от забора. У нее круглая сытая мордашка, ясная и проказливая.

— Не видно, — жалуется она с огорчением. — А я так хотела посмотреть на жонглера.

— Жонглера?

— Танцора.

— Я ничего не понимаю, милая, — признается Анна.

— Он только с сиротками возится, — поясняет девочка, — а у меня бабушка.

— Бабушка — это хорошо.

— Хорошо, — понуро бормочет девочка, — только она старая и ворчит всë время.

Жаль, что ее нечем угостить и разговорить. Но помимо сладостей можно подкупить ребенка и по-другому.

— Так мы хотим заглянуть за забор? — Анна идет вдоль деревянных досок, пока не замечает ту, которая совсем плохо закреплена. Она дергает ее на себя, и с пронзительным треском доска отходит.

Девочка восторженно ойкает.