"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 688

Медников облизывает губы и колеблется. Он явно выбирает между принципами и нежеланием подвести в отдел. Потом решается, кивает и понуро бредет в допросную.

Анна следует за ним и не испытывает ни капли стыда. Она только надеется, что Медников будет выглядеть перед горничной уверенно и не начнет мямлить.

Сердце горничной колотится так часто, что Анна слышит его и безо всякой приблуды — пока надевает ремни и манжеты.

— Что это такое? — лепечет Настя.

— Новейшая сыскная разработка — от вранья, — коротко объясняет Анна, пока Медников молча взирает на происходящее. Он пытается выглядеть бесстрастным, но, по правде говоря, кажется скорее брезгливым. Впрочем, это выражение лица вежливого молодого сыщика пугает Настю еще сильнее.

— Вранья? — запинаясь, переспрашивает она. — Да я-то тут при чем! Я ведь вам всë как на духу… А вы на мне опыты ставите!

— Ну это хотя бы не больно. Прибор просто будет пищать всякий раз, когда вы попытаетесь нас обмануть… Готово, — Анна отходит в сторону, включает проклятон. Кнопка-пищалка прячется у нее в левом кулачке.

Горничная уже на грани обморока. Она замирает, боясь пошевелиться, будто ремни и манжеты вот-вот покусают ее.

— А что-о, — жалостливо тянет она, — коли вы в полиции служите, так можно глумиться над несчастными девушками? Мало того что я ночь в застенках провела, как распоследняя мадамка…

Медников прерывисто вздыхает и всë же начинает допрос. Он просит назвать имя, спрашивает, сколько лет Настя служит у Вересковой, задает еще какие-то вопросы.

Анна тихо сидит в уголке и панически прислушивается к разговору. Сейчас ей нужно не ошибиться, а в людях ошибиться как раз легче всего.

— Итак, — Медников листает папку с делом, хотя наверняка знает его наизусть, — вернемся в Кисловодск.

— Да что он вам сдался-то!

— Вы утверждаете, что Верескова безответно влюбилась в некоего красивого господина, имени которого вы не помните?

Настя судорожно стискивает руки, косится на манжеты на запястьях и тихо лепечет:

— Кажись, так всë и было…

Анна тут же нажимает пищалку и изо всех сил надеется, что Уваров им не солгал. Хороша она будет, если доведет невинную девицу до припадка!

Страшно представить, куда Архаров сошлет провинившуюся поднадзорную. Со своими подчиненными он не больно-то церемонится, вот и поедет Анна вслед за Лыковым в Саратов… И хорошо, коли вообще не в Сибирь.

Глава 30

От пищания истинномера горничная дергается, будто ее ударили, крупные слезы выступают у нее на глазах. Бедный Медников дергается тоже и косится на Анну с нескрываемой маетой на лице.

— Ну, может, Аглая Филипповна так и не расположилась к этому господину…

— Вы и правда не помните его имени? — тут же спрашивает Медников.

Настя мотает головой — возможно, она надеется, что без слов прибор ее не прочтет. Анна снова нажимает пищалку — и снова почти наугад. Она просто слепо надеется, что девица знает больше, чем говорит. Кажется, желание найти Раевского совершенно срывает резьбу.

— Матвей Павлович Рахмин, — шепчет горничная понуро.

Медников взирает на нее с искренним возмущением, как будто и вправду ожидал, что все свидетели обязаны говорить полиции одну только правду.

— И почему вы раньше об этом не сказали? — спрашивает он негодующе.

— Потому что мне его жалко было, — всхлипывает Настя. — Аглая Филипповна дурно с ним обошлась… Слышали бы вы, как она потешалась над кавалером, обзывала потрепанным ловеласом, а перед самым отъездом и вовсе обворовала! Божечки, у меня едва ноги не отнялись, когда она мне всë это вывалила — мол, избавься, Настенька, от сего мусора…

— Что именно ваша хозяйка украла у Рахмина?

— Там было полторы тысячи целковых, и документы на несколько фамилий, и еще камень какой-то…

— И вас не смутило, что у приличного кавалера фальшивые паспорта?

— Ах, знали бы вы, какая сложная у Матвея Павловича жизнь! — пылко возражает горничная. — Ему пришлось бежать из Петербурга буквально без всего! Он… — она пугливо наклоняется вперед и едва слышно шепчет: — Он незаконнорожденный сын государя!

— Кто? — переспрашивает Медников, поперхнувшись.

— Да, да!.. Его детство прошло в роскоши, но как только законные наследники узнали о своем брате, жизнь Матвея Павловича повисла на волоске! С тех пор он вынужден жить, скрываясь и страдая… И этот камень — последняя фамильная ценность, которую удалось сохранить… А Аглая Филипповна его украла!

Тут Настя уже ревет в три ручья, преисполнившись жалости к злосчастному скитальцу и гнева на покойную актрису.

Медников беспомощно качает головой:

— Это Рахмин вам сам наплел такое? Или Верескова?

— Да разве Аглая Филипповна стала бы слушать! Матвей Павлович поведал мне свои тайны одним вечером, когда я застала его тоскующим на берегу моря… Он был так искренен, так откровенен, у меня ажно сердце перекувырнулось всё!

— И вы уничтожили деньги и документы?

— Документы сожгла, — кивает Настя. — А червонцы… кто же их в огонь-то! Припрятала, вестимо.

— Что случилось с рубином?

— Я намеревалась тайком вернуть его Матвею Павловичу, но он наутро после ограбления исчез без следа! Должно быть, не стерпел обиды и помчался прочь, сам не ведая куда…

Ее речь меняется — теперь в нее вплетаются напыщенные обороты, явно из романов или театральных пьес.

— Вы сожгли документы, но решили вернуть камень?

Анна кусает себя за губу — она так увлеклась разговором, что не проследила такие тонкости! Но Настя, кажется, слишком взволнована, чтобы обратить на такое внимание.

— Я выбросила камень в Кисловодске, — юлит она, но тут Анна начеку и нажимает пищалку.

Что за нелепость! Рубин не смог бы самостоятельно добраться до столицы.

— Ну хорошо, хорошо! — Настя злобно теребит манжеты, но они закреплены надежно и плотно. — Я привезла всё с собой, и документы, и камень.

— И как он оказался в груди мертвой Вересковой? — сухо интересуется Медников, утрачивая последние крупицы сочувствия из-за глупых и бесполезных попыток обвести его вокруг пальца.

— Я отдала камень кое-кому…

— Кому?

— Да снимите с меня это всё! — вдруг кричит Настя, дергая ремень на груди. — Я дышать не могу!..

— Кому вы отдали рубин? — настаивает Медников строго.

— Он называет себя Лоэнгрином, — сдается она, обмякая.

— Это еще кто такой?

— Тайный поклонник Аглаи Филипповны… Три года ей письма строчил, да такие непристойные, ужас просто! Мне хозяйка читала вслух некоторые из них… там про… — Настя задумывается, припоминая. — Про то, что он прокусит ее нежную кожу, чтобы усладить себя ее кровью… И про то, как покроет поцелуями ее ноги… Ужас, ужас!

— Верескова обращалась в полицию?

— Прям побежала! Ее сия непотребщина только забавляла… Аглая Филипповна и сама была крайне распущенной и порченой, порченой! — убежденно говорит Настя.

— Но мы не нашли этих писем при обыске, — хмурится Медников.

— Они хранятся там же, где и паспорта Матвея Павловича, — под половицей в комнате горничных.

— Как, когда и зачем вы отдали рубин этому самому Лоэнгрину?

Она снова теребит манжеты, опустив голову. Потом выдавливает из себя:

— Вот уже несколько лет я продаю ему некоторые вещи Аглаи Филипповны… Ну те, которые она носила близко к телу, — чулки, сорочки, корсеты.

— То есть вы знаете, как этот тайный поклонник выглядит, и сможете его описать?

— Да ничего я не знаю, — отпирается Настя, и Анна решает в этот раз ей поверить. Она так устала угадывать, что уже почти ничего не понимает. Просто пытается угнаться за откровениями горничной.

— Как же так? — не понимает Медников. — Вы ведь должны были встречаться с ним, чтобы отдать вещи Вересковой и получить деньги.

— Впервые он подошел ко мне в темном переулке, напугал до смерти — упырь, чисто упырь… Весь замотанный в черный шарф, на макушке шляпа, вот так знакомство! И сразу такой: ты горничная Вересковой? Принеси мне кружево от ее нижней юбки, я тебе заплачу!