"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 732

– Хватит с неё. Маша – ещё ребёнок, она не должна видеть подобное, тем более участвовать в этом.

– Дык война идёт, Катерина Павловна, – сам Кузьмич наблюдал за пленным равнодушно, его не волновала кровь. – Мы энтих хранцузов к себе не звали. Нападать на нас не просили. Они сами пришли, баб с дитями режут направо и налево. А я должен с этим нехристем панькаться?

Казак был прав. Тысячу раз прав.

Но нельзя требовать от пятилетнего ребёнка допрашивать окровавленного пленного. Иначе, чем мы будем отличаться от французов?

– Нельзя мучить ребёнка! – уверенно заявила я, добавляя: – Неужели в вашей казачьей сотне нет ни одного человека, который может перевести слова француза?

– Да нет у меня никакой сотни, – Кузьмич с досадой махнул рукой. – Дальше ушли, а я остался под сосёнкой лежать у деревни ихней.

Он кивнул на братьев, пытающихся усадить пленного. Француз, похоже, потерял сознание и валился обратно на траву.

– По голове меня поганец хранцузский жахнул. Все думали помёр, я и сам думал. Пока в землянке не очухался. Деревню ихнюю пожгли, они партизанить вздумали, токмо не умеючи особо не напартизанишься. Ну я их подучил маленько. Мы уж, считай, месяц партизаним. Сначала вестовых ловили, потом засады стали устраивать. Мародёров давеча потрепали. Оружием разжились. Теперь думаем переодевание устроить, чтоб, значит, хранцузы поближе нас подпустили. Сейчас вот одёжу ихнюю в порядок приведём, лошадок подловим и двинемся.

Я слушала рассказ Кузьмича и наблюдала за действиями братьев, которые в очередной раз прислонили француза спиной к дереву, но он снова начал заваливаться.

– Да куда вы его...! – выругался урядник. – Помер наш язык, хватит его чухать. В канаву тащите!

Мне хотелось убежать, спрятаться, залезть с головой под одеяло и крепко закрыть глаза. Так не должно быть. Это неправильно. Люди не должны убивать людей просто так, походя, основываясь лишь на иной национальности, языке или вере – неважно.

Люди не должны убивать людей!

Однако всю свою историю мы убиваем друг друга. И, похоже, не собираемся останавливаться.

Я подхватила Машу на руки и пошла прочь.

– Катерина Павловна! – окликнул меня урядник.

Мне хотелось остаться одной, переварить всё это, однако я обернулась.

– Вы сказали, у вас лагерь недалече? – я кивнула. – Пустите переночевать. У нас раненые. Помощь нужна.

– Конечно, идёмте, – я и не сомневалась. – Если найдёте наши корзины с продуктами, ещё и ужином накормим.

– Это мы запросто! От сытного ужина никогда не откажемся! – урядник хмыкнул в усы. Затем позвал: – Степан! Фрол!

Подошли те самые братья.

– Помогите барышне корзинки ейные найти, да подберите, коли что рассыпалось.

Поиски оказались недолгими. Две опрокинутые корзины лежали у тропинки. Овощи и фрукты выкатились в траву. Степан и Фрол принялись собирать.

Я поставила Мари на землю, думая найти остальные корзины чуть дальше в траве. Сделала пару шагов и застыла.

Ну как же так…

Я их почти не знала. Однако почувствовала, как глаза наполняются слезами. Я взяла на себя ответственность за их жизни. И не справилась.

Марфа и Прасковья, окровавленные, лежали в траве почти у самой тропы. Вокруг были разбросаны томаты, будто безумному художнику не хватило красного цвета.

Я отвернулась. Не могу. Я просто не могу.

Отыскала взглядом Спиридоновну.

– Агриппина, подойди!

Даже голос особо не повышала. То ли по губам прочитала, то ли выражение лица подсказало не испытывать сейчас моё терпение.

– Дождись, пока бойцы Фёдора Кузьмича соберутся, и проводи их к мельнице.

– А вы куда? – недовольно поинтересовалась она.

– Не твоё дело, – обронила я без толики эмоций и пошла прочь.

Глава 13

Я двинулась в сторону мельницы. Но стремилась попасть к озеру и свернула, как только впереди мелькнула вода. Прошлась немного по берегу и набрела на хороший спуск к воде. Похоже, здесь когда-то насыпали песок, устроив уединённый пляж. Не знаю, кто и зачем это сделал, но место идеально подходило под моё настроение.

Если бы не голоса, доносившиеся из лагеря, вообще казалось бы, что мы с Мари остались одни в этом мире. Девочка молча проделала весь путь от места сражения и сейчас, ни о чём не спрашивая, опустилась рядом со мной на песок. Как и я, подобрала под себя ноги, уткнувшись в колени подбородком.

Так мы и сидели. Смотрели на воду, слушали кваканье лягушек и назойливый писк комаров.

У воды холодало раньше. Солнце ещё только клонилось к закату, а озеро уже веяло прохладой.

– Ты не замёрзла? – я повернулась к Мари. – Иди ко мне.

Она послушно поднялась и села мне на колени.

– Ох, какие у тебя холодные ручки! – ругая себя за невнимательность к ребёнку, я прижала её и начала растирать ладони, грея их своими. – Пойдём в лагерь, закутаю тебя в одеяло.

– Нет, – вдруг возразила малявка.

– Что нет? Не хочешь в лагерь или в одеяло? – я всё ещё была рассеяна из-за случившегося сегодня, поэтому не обратила внимания на язык.

– Можно рассказать тебе секрет?

– Конечно, – произнесла я настороженно, ещё не понимая, что происходит.

Мари обхватила меня за шею и быстро зашептала в ухо.

– Я думала, русские злые, а французские хорошие, потому что мадмуазель Лебо никогда не кричала. Она меня учила. Мы говорили французский, чтобы я знала хорошо. Чтобы папА был доволен. А потом слуги кричали русский, а ещё били мадмуазель Лебо. Она сказала: «Cours dans les bois et cache-toi, Marie»[21]. Я не хотела бежать без мадмуазель Лебо. Я хотела с мадмуазель Лебо бежать. Но папА сказал, слушаться мадмуазель Лебо. Я слушалась и побежала. А она кричала громко-громко. Так страшно было.

Где-то на середине рассказа Маша начала всхлипывать, ей не хватало дыхания, чтобы продолжить это чудовищное повествование. Я прижала её к себе. Бедная малышка. Собственная прислуга взбунтовалась против её няни, и сама Мари только чудом не осталась навсегда в лесу.

Зато становится понятно, почему она отказывалась говорить по-русски. Слишком перепугалась носителей языка и стала ассоциировать его с опасностью.

Спустя несколько минут она спросила.

– Мадмуазель Лебо теперь на небе?

– Я не знаю, маленькая, – я вздохнула. – Но постараюсь выяснить, обещаю тебе, Мари.

– Французские тоже плохие, как русские? – вдруг прозвучало неожиданное.

– Почему ты так решила? – спросила я осторожно.

– Тот дядя говорил плохие слова про нас и ещё смеялся. Он тоже злой. И ещё другой, на лошадке, хотел сделать нам больно.

– Зайка, – подбирать слова было очень сложно, но я постаралась объяснить то, что и сама не всегда понимала: – Язык, на котором говорят люди, здесь ни при чём. Просто есть хорошие, есть плохие, а есть те, кто испугался и поэтому сделал что-то плохое.

– Как ты знаешь, кто хороший, кто плохой? – Мари отодвинулась, чтобы заглянуть мне в лицо. Это был очень важный вопрос. И ответа на него у меня не было.

– Я не знаю, – призналась со вздохом. – Я стараюсь смотреть на поступки. Если человек помогает другим, заботится о них – он хороший, а если думает только о своём благе – с таким стоит быть осторожнее.

– Ты хорошая, – сообщила она с таким серьёзным видом, что захотелось улыбнуться.

– Почему ты так думаешь?

Продолжая сохранять невероятно серьёзный тон, Мари сжала кулачок и начала разгибать пальцы.

– Ты добрая, ты мне дала свою ветчину, ты не кричишь…

Я не выдержала и рассмеялась:

– Железные аргументы.

Смущённая моим смехом Маша снова меня обняла. Так крепко, что мне пришлось разжать её руки.

– Ты меня задушишь, потому что я не кричу? – попыталась пошутить я.

– Не задушу, – улыбнулась малышка и призналась: – Я тебя люблю.

А потом быстро поцеловала меня в щёку.

– Я тебя тоже люблю, – ответила совершенно искренне и, чтобы окончательно прогнать минорный настрой, направила на малявку ладони с растопыренными пальцами и сообщила грубым голосом: – А ещё я люблю щекотаться.