"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 734

Лишь бы не надумала совсем от меня избавиться.

Глава 14

 – Замёрзла я, Катерина Павловна, а вы с Машенькой и подавно. Идёмте к костру, накормлю вас и одёжу тёплую дам. Васька отыскала.

Лукея прервала мои раздумья.

– Да, идёмте, – я подняла Мари и встала сама.

Малышка была совсем сонная. Зевала, тёрла глаза кулачками, ещё и начала капризничать.

– Сейчас, маленькая, потерпи чуть-чуть, вернёмся в лагерь, покушаем и ляжем спать.

Но она захныкала, отказываясь идти, пришлось подхватить её на руки.

Лукея, наблюдавшая за мной, изрекла:

– Сильно вы переменились, барышня. Не зря Гриппка противу вас стала выступать.

– Что вы имеете в виду? – я насторожилась.

– Вот то и имею, – Лукея остановилась передо мной, преграждая путь. – Вы, Катерина Павловна, мне, крепостной вашей, уважение выказываете. И не мне одной. Воля ваша, барышня, но Агриппка так это не оставит. С маленькой барышней не вышло, так она супротив вас людей будет настраивать.

– И как у неё это получится? – я нарочито удивилась, продолжая делать вид, что не понимаю, о чём она говорит. – Я ведь ваша госпожа. Хозяйка.

Лукея усмехнулась.

– Наша хозяйка нам не выкала и помыкать собой не позволяла. А вы не только память потеряли, Катерина Павловна, вы так переменились, будто совсем другим человеком стали. Помяните мои слова, барышня, коли назад не переменитесь, беды не оберёмся.

Она заступала мне дорогу и смотрела в глаза, пока я не кивнула.

– Я поняла, спасибо.

– Надеюсь, – Лукея отошла в сторону, наконец пропуская меня.

От её предупреждения у меня мурашки побежали по спине. Я-то думала, что этот рубец, уродующий моё лицо, всё объясняет. Что все странности можно списать на потерю памяти.

Поначалу так и было. Пока Спиридоновна не решила, что сейчас я достаточно слаба, чтобы поквитаться со мной за свою погубленную жизнь.

Что ж, мне придётся стать жёсткой. Забыть о гуманистических взглядах моего времени и думать о людях из Васильевского, как о крепостных. То есть моей собственности.

Как, например, о собаках. Или кошках.

Хотя нет, к животным я тоже отношусь уважительно.

Но придётся меняться, если хочу спокойно жить среди этих людей и не ожидать ножа в спину. Или что там задумала Спиридоновна.

По пути Маша уснула у меня на руках. Лукея предложила забрать её, но мне не хотелось тревожить ребёнка. И так ни распорядка нормального, ни питания. Опять заснула без ужина. Да и днём перехватила пару томатов с орехами.

Когда мы добрались до лагеря, у меня уже отваливались руки.

– Вася, расстели постель, – велела я кинувшейся навстречу горничной.

Она понятливо бросила:

– Да, барышня, – и умчалась.

Лукея удовлетворённо кивнула, словно я наконец правильно выполнила домашнее задание.

Народу в лагере заметно прибавилось. И шумели сильнее, чем вчера вечером. Похоже, партизан окрылила сегодняшняя победа, и они не боялись быть услышанными неприятелем.

Я уложила Машу на устроенную Василисой постель и попросила:

– Посиди с ней, пока не вернусь. Чужаков много у нас.

– Да, барышня, – только и ответила она, устраиваясь прямо на землю рядом с одеялами.

Я уже хотела сказать, что ей не стоит сидеть на холодной земле, когда можно с удобством устроиться на постели, но вспомнила предупреждение Лукеи и промолчала. Мне предстоит научиться быть менее человечной, как бы ужасно это ни звучало.

Я подошла к костру. Вокруг него сидели мои крестьянки, окружённые парнями казачьего урядника. Разгорячённые, весёлые, все хохотали над чем-то, рассказанным до моего прихода.

Моё появление чуть снизило градус веселья, однако не прекратило его. Лукея подала мне тарелку.

– Вот, барышня, откушайте ушное.

– Спасибо, – привычно ответила я, принимая заботу, и наткнулась на взгляды. Внимательные, задумчивые, оценивающие.

Спиридоновна успела посеять сомнения в умы людей. Я вздохнула. Придётся начинать прямо сейчас.

С тарелкой в руках подошла к бревну, остановилась в паре шагов и приказала:

– Всем спать.

Во взглядах зародилось удивление, затем понимание, сменившееся испугом. После чего мои люди начали подниматься и, обходя меня, как завуча на школьной дискотеке, покидать поляну.

– И вы, хлопцы, давайте на боковую. Завтра далече идти, – поддержал меня урядник.

Его люди послушались без промедления. Дисциплина в партизанском отряде была получше нашей. Похоже, Лях со своими крестьянами не панькался, как он выразился сам.

– Куда это вы? Рано ж ещё, – громкий голос Спиридоновны раздался за пределами освещённого костром пространства.

– Барышня спать велела ложиться, – ответили ей.

– И пущай велит, чего её слушать, – при этом возражении урядник перевёл на меня взгляд. Любопытствующий, оценивающий. Казаку было интересно, как я отреагирую.

Я спокойно достала ложку, погрузившуюся в содержимое тарелки, и поддев кусочек отправила его в рот. Мм, вкусно и похоже на курятину.

– Лукея, откуда мясо? – окликнула я служанку, накрывающую котёл крышкой.

– Да хлопцы мои в лесу изловили петуха бесхозного и пару куриц, как раз на всех хватило, – похвастался казак.

Эх, не стать Маше повелительницей птиц. Хорошо, что она уже спит и не слышит этого.

– Барышня! – Спиридоновна нависла надо мной, уперев руки в боки. – Что ж вы девкам у костра посидеть не дали? Зачем разгонять-то было? И так мало у нас развлечений, а вы последнего лишаете!

Подошла она как раз вовремя. И сама её наглая, уверенная поза, и эта обвинительная тирада стали той последней каплей, которая прорвала плотину моего терпения. День был долгим, тяжёлым, и я даже обрадовалась возможности выплеснуть эмоции.

Не спеша отставила тарелку в сторону, поднялась и, резко выбросив руку, ухватила Агриппину за волосы, собранные в ком на затылке. Дёрнула вниз. Она взвизгнула от боли и неожиданности. Однако я не обратила внимания.

– Ещё раз посмеешь проявить ко мне неуважение, я самолично запорю тебя до кровавых мозолей, – прошипела ей в лицо и уже обычным голосом спросила: – Поняла?

Спиридоновна тихонько постанывала. Пришлось дёрнуть ещё раз, опуская ниже.

– Ты поняла меня? – повторила вопрос.

– Да, барышня, поняла, – простонала она и бросилась прочь, едва я отпустила её волосы.

Облегчения мне это не принесло. Напротив, внутри поселилась пустота.

Я села обратно и поставила тарелку на колени. Машиных птиц было жалко, но мне хотелось есть.

– Необычная вы барышня, Катерина Павловна, – после долгого молчания произнёс вдруг урядник. – Очень необычная.

– Какая есть, – буркнула я.

Беседовать не хотелось. Но напрасно я надеялась, что Кузьмич поймёт это по моему тону и выражению лица. А может, он и понял, только проигнорировал.

– Я вам вот что скажу, Катерина Павловна, времена сейчас тяжёлые. Опасные. Враг повсюду. И враг жестокий, не щадит ни стар, ни млад. Да вы и сами уже это знаете, – он кивнул на моё лицо.

Я рефлекторно отвернулась, чтобы левая щека оказалась в тени. Мои все знали о рубце, привыкли и не пялились. Партизаны увидели меня ещё разгорячённые после боя, им было не до шрама.

Кузьмич единственный, кто напомнил мне о нём. Не считая Мари в первое утро.

Я понимала, внимание будет. Рубец огромный и уродливый. Но до сих пор у меня не возникало желания спрятать лицо. Иногда я вообще забывала о шраме.

И бестактность урядника вызывала неприязнь.

Впрочем, моё молчание его не смутило.

– Давайте объединимся, Катерина Павловна?

– В смысле? – я подняла на него взгляд.

– Ваши люди и мои. Сегодня они неплохо поладили. У вас много женщин, у меня – мужчин. Мы будем вас защищать, а вы вносить красоту и радость в нашу жизнь.

Он бредит? Я едва не спросила это вслух. Какая ещё красота? Какая радость? Вообще-то война идёт. А он ищет женского общества для своих мужиков.

– Здесь мало места, с наступлением холодов всем придётся перебраться в сарай, – грубить не стала, всё же он спасал наши с Мари жизни.