"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 777

– Катерина Павловна, что стряслось? На вас лица нет, – взволнованный голос казака вырвал меня из оцепенения.

– Фёдор Кузьмич, почему вы выбрали именно этот дом? – спросила я, потребовав: – Только правду. Не жалейте меня.

– Тут трупов нет, – признался Лях. – Оно как-то не по-божески покойников из своих же домов выбрасывать.

– Они в погребе, все, – вздохнула я, признаваясь: – Еды хотела раздобыть, вот и полезла на свою голову.

– Дядько Фёдор, гляньте-ка, чего мы в сенях нашли. Вот удача так удача, – в кухню зашли партизаны.

Один нёс две кринки с молоком, другой – глубокую миску с творогом, третий – сметану и масло.

Я тихонько заплакала, чувствуя одновременно тяжесть и облегчение. Наша удача строилась на чужом несчастье, и мы не в силах были это изменить.

– Катерина Павловна, – Лях отвёл меня в уголок и тихо предложил: – Не говорите остальным. Нам нужна крыша над головой. Хозяев мы не обеспокоим, переночуем и уйдём. Людям лишние тревоги ни к чему.

Я была с ним согласна, поэтому кивнула.

– Надо еду собрать, им уже без надобности, а в лагере пригодится, – выдвинула встречное предложение и, дождавшись согласия казачьего урядника, попросила: – Только в «чистых» помещениях забирайте.

«Чистых» я выделила голосом. Кузьмич понял, что имею в виду, и снова кивнул. Грабить мертвецов не по-людски, в этом мы были солидарны. Да и мало ли что.

Ужину все обрадовались. И пусть хлеб был чёрствым, а молоко скисло, превратившись в густую простоквашу. Это виделось сущей мелочью тем, кто не ел почти сутки.

Только я без аппетита жевала намазанный маслом ломоть. Мне было не по себе. И спала я плохо, мучимая кошмарами. Когда в окнах посерело, возвещая поздний осенний рассвет, я поднялась. Думала, встану одной из первых.

Однако Кузьмич с парнями уже были на ногах и запрягали лошадей.

Глава 4

– Собираемся, – скомандовал Лях, – перекусить и по дороге можно.

Конечно, нам следовало сначала заняться ранеными, сменить повязки, оказать помощь, но отсутствие перевязочного аппарата и желание скорее убраться отсюда сыграли свою роль. А поесть, и правда, по дороге можно.

И всё же выехали мы, когда утренние сумерки сильно разбавились светом, обнажая неприглядную картину деревенской улицы с полузасыпанными снегом мёртвыми животными. В основном собаки, но была и корова, и пара овец. Я поняла, почему французы не стали грабить дома. Они угнали скот, на всякую мелочь вроде муки и круп не стали тратить время.

Когда деревня осталась позади, стало легче дышать. Сколько их ещё таких по пути французской армии? Безжизненных, безмолвных и застывших.

В доме, где ночевали, мы разжились одеялами и укутали раненых. Им необходимо сохранять тепло. На свободной подводе везли лари и мешки с продуктами. Внутри всё ныло от осознания собственной беспомощности и невозможности что-либо изменить.

– Хранцузы! – выскочивший из лесу разведчик бросился к уряднику, выпучив глаза. – Тикать надо, дядько Фёдор!

– Куды тикать? А с ними что? – он кивнул себе за спину, добавляя: – Охолонись, Проша, и давай по порядку, как учил: сколько их, где, как далеко.

Спокойный тон Кузьмича сработал. Парнишка перестал трястись и начал докладывать.

– Четверо их, с полверсты туда, – он махнул рукой, указывая направление. Как раз туда мы и ехали.

– Четверо? – задумчиво переспросил Лях и сам себе ответил: – Четверо – это хорошо.

Глаза всех с остановившихся подвод были устремлены на казака. Мы ожидали его решения. Кузьмичу я всецело доверяла. Если скажет бежать – побегу, велит зарыться в снег – так и сделаю, хоть и без удовольствия.

– Значить, так, – заговорил он спустя полминуты. – Прошка, Антипка, Фрол, идётё со мной. Остальные ждут здесь, и смотрите, чтоб тихо было.

Четвёрка партизан свернула с дороги и скрылась в лесу. В обозе воцарилась тишина. Даже лошадям подвязали морды, чтобы они не выдали нас неосторожным ржанием.

Я напрягала зрение, стараясь рассмотреть хоть что-то за деревьями, движение или тень. Вслушивалась в осенний лес, уже прикрывшийся белой пелериной.

Скрипели деревья, возмущаясь холодному ветру. Кричали птицы. Шуршал снег, падая с голых веток. Ни выстрела, ни крика.

Ожидание казалось невыносимо долгим, нескончаемым, а возвращение партизан стало неожиданностью. Они вернулись так же тихо, как и ушли. Шедший впереди Кузьмич сохранял невозмутимое выражение лица. Он занял своё место и, ничего не объясняя, без промедления скомандовал:

– Поехали.

Тройка молодых партизан не была столь спокойна. Один выделялся бледно-зелёным лицом. И я порадовалась, что еду не рядом с ним, его скоро стошнит. У другого слегка подрагивали руки. Третий то и дело проводил по щеке ладонью, размазывая кровь.

Стычка была, но Кузьмич со своими парнями обошлись без шума выстрелов. Я поняла, что не хочу знать, как они справились. Пусть лучше молчат. Главное, что дорога свободна, и мы можем ехать.

Следующая деревня на нашем пути появилась ещё до заката. Она была меньше и беднее предыдущей. Избы из потемневших брёвен, крыши покрыты посеревшей от времени и дождей тростниковой соломой. Ветхие заборчики, которые не задержали б даже курицу, не говоря о ком-то покрупнее.

Здесь тоже стояла тишина. У меня внутри всё сжалось, когда урядник велел заворачивать. Однако тут жили люди, которых действительно обошли стороной. То ли пропустили, то ли не захотели терять время и силы, понимая, что хорошей добычи здесь не найти.

Нам в деревне не обрадовались. Кузьмич лично обошёл все дома, созывая людей на улицу.

Я смотрела на хмурые лица. Внимательные глаза так же сканировали нас, пытаясь оценить уровень опасности, исходящей от незваных гостей.

– Нет, – негромко, но чётко произнёс крупный бородатый мужик. Он обладал авторитетом, поскольку остальные закивали, соглашаясь с ним.

К счастью, Фёдор Кузьмич умел вести переговоры. Он предложил жителям то, от чего они не могли отказаться в такое опасное и голодное время. Всё, что требовалось взамен – пустить нас переночевать. Рано утром мы покинем деревню и больше не вернёмся.

Бородатый снова окинул нас взглядом из-под кустистых бровей и согласился.

Урядник передал ему мешок муки, мешок овса и туес с солью. Я видела, как загорелись глаза жителей деревни. К тому же мы обещались готовить ужин из своего и накормить хозяев.

Нас распределили по два-три человека на дом. На меня пришлось двое раненых. Я помогла одному добраться до такой же широкой лавки, как и при вчерашнем ночлеге. Вышла за вторым и услышала, как Кузьмич обещает бородатому, что скажет, где тот может разжиться запасами продовольствия. Но скажет утром, и у него будет условие, которое бородач поклянётся исполнить на иконе Богородицы. А до утра может подумать, надо это жителям деревни или нет.

Увидев, что я рядом и слышу его слова, Кузьмич оставил мужика и помог мне довести раненого до дома. Остальных уже забрали, этот был последним, я слишком долго возилась.

– Думаете, я не прав, что хочу рассказать этим людям о той деревне? – вдруг спросил Лях у меня.

– Нет, Фёдор Кузьмич, думаю, вы правы. К тому же те бедняги нуждаются в погребении. Когда потеплеет, от них может разойтись зараза. А нам после войны будет ну совсем не до эпидемий.

Казак внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал, только хмыкнул себе в усы, прежде чем уйти.

В доме было всего две комнаты и кухня с большой русской печью. На лежанке громко шептались дети, решая, кому выглянуть и рассмотреть чужаков. Судя по голосам, их там трое или четверо.

Хозяйка, как могла, старалась придать уют бедному жилищу. Всюду висели вышитые занавески и занавесочки, на столе – скатерть с каймой. Белёная печь украшена узором, и по бокам тоже собранные гармошкой шторки, чтобы прикрыть, как остынет, закопчённое устье.

Возраст хозяйки понять не удалось. Сначала мне показалось, что она моложе меня. А полчаса спустя я уже видела в ней женщину за сорок. Потом поняла, что снова ошиблась. Так и не пришла к единому мнению.