Терновый венец для риага (СИ) - Арниева Юлия - Страница 3

Пальцы её потянулись к моему подбородку — я едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Но тут в дверях возник широкоплечий силуэт.

— Что за гвалт?

Голос прогремел так, что Сорша вздрогнула и выпрямилась. В кухню вошёл мужчина лет сорока, с седой проседью в бороде и шрамом через всю левую щеку — от виска до подбородка, белый, старый, словно кто-то когда-то пытался распороть ему лицо. Орм, оружничий Брана. Я запомнила его в первый же день, он шёл за риагом во дворе, когда нас распределяли.

— Господин Орм, — Сорша мигом сменила тон на вкрадчивый, почти мурлыкающий. — Пропал кувшин хозяйский, серебряный. Думаю, кто-то из этих...

— Кувшин в оружейной, — буркнул Орм, окидывая её тяжёлым взглядом. — Хозяин вчера туда зашёл, налил мне, забыл забрать.

Сорша раскрыла рот, потом захлопнула. Лицо её налилось краской от злости. Развернулась на каблуках и вылетела из кухни, даже не попрощавшись.

Орм постоял, почёсывая бороду, потом криво усмехнулся.

— Бабёнка зарвалась. Думает, раз хозяин её к себе взял, так она тут всем указывать может. — Он сплюнул в угол и добавил тише, будто про себя: — Долго такие не живут.

После того случая Сорша стала появляться на кухне каждый день. Приходила с утра, проверяла припасы в кладовой, отчитывала Бриджит за пересоленный суп или недопечённый хлеб, раздавала пощёчины направо и налево. Служанки из верхних покоев шептались, что она теперь вообразила себя хозяйкой башни — велит переставлять мебель, требует шёлковые подушки, бранится на стражников, если те недостаточно низко кланяются.

— Вчера Морне чуть глаз не выцарапала, — шипела рыжая служанка, присев у очага погреться. — За то, что та корзину с бельём не так поставила. Морна плакала потом полдня, говорит, хозяин раньше никогда не бил, а теперь эта стерва ему нашёптывает.

— А что ей сделают? — спросила темноволосая баба, жуя кусок репы. — Она же в постели хозяйской лежит. Пока он её не выгонит...

— Выгонит, — отрезала рыжая с какой-то злобной уверенностью. — Таких долго не держат. Надоест и выбросит, как тряпку грязную.

Я слушала, перебирая лук. Шелуха хрустела под пальцами, осыпалась на пол мелкими чешуйками. Уна сидела рядом, чистила морковь тупым ножом, водила лезвием медленно, словно боялась порезаться.

— Госпожа, — прошептала она едва слышно. — Если она разозлится сильнее... вдруг донесёт на нас?

— Не донесёт, — ответила я так же тихо. — Она не знает, кто я, а если бы знала, давно бы использовала.

Уна кивнула, но страх в её глазах не погас.

Вечером, когда кухня опустела и мы домывали последние котлы, появилась Мойра. Опустилась рядом на корточки, сделала вид, что вытирает пол, и проговорила, не поднимая головы:

— Завтра на рассвете Дарак повезёт дрова в каменоломни. Один из наших там, Коннла, сын кузнеца. Если передать ему весточку...

— Как? — перебила я. — Дарак кто?

— Конюх, из местных. Жадный, но не злой, можно купить. — Она помолчала, вытирая одно и то же место на полу. — У меня есть медяшка, спрятанная, отдам ему, скажу — пусть Коннле передаст, что дочь риага жива.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я сжала солому в руке так, что костяшки побелели.

— Это опасно.

— Знаю, но если они не будут знать, что ты жива, никто ничего не начнёт. Сидят там, как скот в загоне, ждут смерти. — Мойра наконец подняла голову, посмотрела на меня в упор. В её глазах плескалось что-то горячее, отчаянное. — А им нужна надежда, хоть капля.

Я провела ладонью по лицу, размазывая грязь. Голова гудела от усталости, спина ныла, руки горели. И мысли путались, наползали одна на другую, как тени в полутьме.

— Хорошо, — выдохнула я. — Передай, но скажи так: пусть ждут и молчат. Время ещё не пришло.

Мойра кивнула, поднялась тяжело, с натугой, и ушла, спрятав тряпку за пояс.

Глава 4

Утро выдалось промозглым, с холодом, что забирается под одежду и гложет кости изнутри. Я проснулась раньше всех, когда за окнами барака ещё стояла густая, вязкая темнота. Уна сопела рядом, уткнувшись носом в мой плащ, и я осторожно высвободилась, стараясь не разбудить.

Во дворе пахло мокрой землёй и дымом из труб. Кухарки уже затопили очаг. Я шла, огибая лужи, и думала о том, успел ли Дарак передать весточку. Отдала ли Мойра ему медяшку. Поверил ли Коннла, что дочь риага жива, или решил, будто это чья-то жестокая шутка. Не знать оказалось хуже всего, но другого выхода не было.

На кухне творилось непонятное. Бриджит металась от очага к столу, швыряя поленья в огонь так, будто они были виноваты во всех её бедах. Близняшки жались к стене, перешёптываясь. Мойра месила тесто с остервенением, от которого мука летела во все стороны.

Ответ пришёл с рыжей служанкой. Та влетела на кухню, как ошпаренная, плеснула себе воды из бадьи и присела у очага, тяжело дыша.

— Видели бы вы её! — выпалила она, не дожидаясь вопросов. — Губа распухла, как у телёнка, глаз заплыл. Орёт на всех, кто в покои заходит, швыряется чем попало.

— Кто? — Бриджит обернулась от очага, вытирая руки о передник.

— Сорша, кто ж ещё! — Рыжая хихикнула, но смех вышел нервным, с надрывом. — Хозяин её, видать, вчера отучил языком чесать.

Темноволосая баба появилась следом, неся корзину с бельём. Опустила её на пол, потёрла поясницу и присоединилась к разговору, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

— Морна, говорит, слышала своими ушами: Сорша велела страже не впускать к хозяину одного из воинов, мол, риаг занят. Тот пожаловался, а Бран как вышел... — Женщина присвистнула. — Всю башню слышно было, как орал. Потом звук такой раздался, будто кто-то в стену врезался.

— И правильно, — пробурчала Бриджит, швыряя в котёл нарезанную репу. — Возомнила себя госпожой. Раба, из грязи поднятая, а туда же, воинам указы раздавать.

Рыжая кивала так яростно, что растрепались волосы из-под платка.

— Да она ж последние дни совсем с ума сошла! То велит ковры менять в покоях, то новую посуду требует, то стражу гоняет. А вчера ещё Дейрдре избила так, что та еле ползком до барака добралась. За то, что медленно двигалась.

— Дейрдре? — переспросила Мойра, не поднимая головы от теста. Пальцы её замерли, и я заметила, как побелели костяшки.

— Ага. Та самая, красивенькая, что в прачечной. Говорят, спину всю исполосовала прутом. — Темноволосая покачала головой. — Теперь Дейрдре лицо прячет, плачет по углам.

Я вспомнила ту девушку. Молодую, лет двадцати, с пепельными волосами и кротким лицом. Она была из нашего туата, дочь бондаря. Тихая, боязливая. На построении в первый день стояла, дрожа всем телом.

— А хозяин что? — спросила я тихо.

Рыжая пожала плечами.

— Да какое ему дело до рабынь? Лишь бы работали. Вот за то, что Сорша воинам мешать стала, за это он её и выучил. — Она допила воду, вытерла рот рукавом. — Но она не угомонится, таких ничем не проймёшь.

Служанки разошлись, унося с собой сплетни, как драгоценный товар. Я вернулась к котлам, но мысли путались. Сорша перешла черту. Получила за это, но не сломалась. Такие обычно становятся ещё опаснее, когда чувствуют, что почва уходит из-под ног.

Днём на кухню заглянул Орм. Зашёл неторопливо, почёсывая шрам на щеке, окинул помещение тяжёлым взглядом. Бриджит вытерла руки о фартук и подобострастно кивнула, спрашивая, чем может служить.

Пока кухарка суетилась у бочонка с элем, Орм прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Взгляд его блуждал по кухне, цепляясь за каждую из нас. Задержался на близняшках, что мыли посуду, старательно не поднимая глаз. Скользнул по Мойре. Остановился на фигуре у очага. Дейрдре подметала золу, двигаясь медленно, с осторожностью человека, у которого болит каждое движение.

Орм выпрямился, подошёл ближе. Дейрдре замерла, прижимая метлу к груди, как щит.

— Это ты в прачечной работаешь?

Голос у него был грубым, но не злым. Девушка кивнула, не поднимая головы. Волосы её выбились из-под платка, закрывая лицо.